Если вы слышали, как говорят на английском языке в Великобритании, то вам известно, что уже сейчас некоторые произносят fink и Fursday. Эти варианты произношения уже присущи английскому или, по крайней мере, английскому, на котором говорит часть людей. И поскольку они уже числятся среди бытующих вариантов, гораздо проще представить себе, как в один прекрасный день такое произношение может стать нормой: оно просто будет становиться всё более и более частотным и в конце концов победит. Ключ к разгадке, следовательно, изменчивость. Язык не жёсткий монолит, а гибкая, нечётко очерченная система, изобилующая изменчивостью в синхронии (что означает разнообразие форм в каждый данный момент времени). Существуют различия в речи людей из разных областей, разного возраста и пола, разных социальных слоёв и профессий. Более того, один и тот же человек может использовать разные формы в зависимости от обстановки: fink он скажет друзьям в пивной, но не перед начальником на работе.

Благодаря изменчивости и осуществляются перемены think в языке, ведь они происходят как раз за счёт изменений со временем частотности конкурирующих форм. И потому,если когда-либо в английском [θ] сменится на [f], это не произойдёт в ходе длительного ползучего процесса превращения одного звука в другой. Просто всё больше и больше людей будут выговаривать [f] вместо [θ], пока наконец варианты с [θ] не станут настолько редкими, что люди просто о них забудут.

Мы изучаем языки потому, что язык – единственное, что небесполезно изучить даже плохо.

Здесь же я хочу только подчеркнуть, что если бы кто-нибудь с таким же терпением и любознательностью корпел над книгами, как я весной 1933 года на ободранном диване в углу снятой комнаты – своей квартиры у меня не было, – тот достиг бы аналогичных результатов.

Первой книгой для учебного чтения был один из романов Голсуорси. Через неделю я стала догадываться, о чем там идет речь, через месяц я понимала; а через два месяца уже наслаждалась текстом.

Когда я смогла перейти к более серьезному чтению, шел уже 1943 год. Наступило время воздушных налетов: Будапешт бомбила американская и английская авиация. Часы, проведенные в бомбоубежищах, значительно продвинули меня вперед. Но приходилось маскироваться. Я купила толстую венгерскую энциклопедию и у знакомого переплетчика на каждую вторую страницу приклеила страницу из гоголевских «Мертвых душ». За несколько часов, проведенных в убежище, я «пропахивала» иногда целые главы. Тогда же я отточила и свою технику чтения; незнакомые слова мне приходилось «великодушно» пропускать, ведь пользоваться словарем в убежище было довольно опасно.

И я выбрала себе другую профессию: решила, что буду жить преподаванием языков.
Только вот каких языков? Латынь я знала не ахти как здорово, учителей французского языка в городе было предостаточно – больше, чем желающих его изучать. Прочный заработок мог обеспечить только английский. Но здесь имелась другая проблема: его мне надо было прежде выучить…

В фармацевтической лаборатории, где мне удалось между тем устроиться на полставки, я попробовала переводить и письменно. Пробные мои переводы, очевидно, не соответствовали нормам, потому что редактор вернул мне их назад с пометкой «автор перевода – смелый
человек».

При записи на курсы я воспользовалась трюком, который от всего сердца рекомендую всем моим коллегам по изучению языков, а именно: браться за уровень более высокий, чем позволяют действительные знания. Из трех потоков (начинающего, повышенного и для совершенствующихся) я выбрала последний.
– Пожалуйста, не утруждайте себя, – сказала я руководителю курсов, который старался выудить из меня хоть какие-нибудь знания, – я не знаю по-польски ни словечка.
– Так зачем же вы записались на самый сильный курс – на курс для совершенствующихся? – удивился он.
– Потому что особенно упорно надо заниматься тем, кто ничего не знает.

Моя наглость привела его в такое замешательство, что он без единого слова внес мою фамилию в список.

I must have tea. Without tea, I'm merely unreconstituted dust.
Мне необходим чай. Без него я просто рассеянная пыль.