- Что объединяет эти изящные здания и роскошные интерьеры?
- То, что они не пережили строительный бум нового типа жилья в 1960–70-е годы.
Когда Каннский кинофестиваль завоевал мировую известность, а сам город стал признанным курортом международного уровня, возникла острая потребность в жилье разных категорий. Огромное количество зданий в стиле Belle Époque (расцвет города пришёлся на конец XIX — начало XX века) в лучшем случае подверглись внутренней реконструкции, а в худшем — были просто снесены.
Я уже как-то писала, что изучение истории Канн — занятие довольно грустное для тех, кто ценит классическую архитектуру больше, чем типовые постройки 70-х или стеклянные здания 2000-х. На прошлой неделе я снова об этом подумала, проведя несколько часов в местных архивах. На фотографиях выше — лишь несколько примеров, на самом деле утраченных исторических зданий здесь было несравнимо больше.
А Жени из предыдущего поста, помнит Канны именно такими.
- То, что они не пережили строительный бум нового типа жилья в 1960–70-е годы.
Когда Каннский кинофестиваль завоевал мировую известность, а сам город стал признанным курортом международного уровня, возникла острая потребность в жилье разных категорий. Огромное количество зданий в стиле Belle Époque (расцвет города пришёлся на конец XIX — начало XX века) в лучшем случае подверглись внутренней реконструкции, а в худшем — были просто снесены.
Я уже как-то писала, что изучение истории Канн — занятие довольно грустное для тех, кто ценит классическую архитектуру больше, чем типовые постройки 70-х или стеклянные здания 2000-х. На прошлой неделе я снова об этом подумала, проведя несколько часов в местных архивах. На фотографиях выше — лишь несколько примеров, на самом деле утраченных исторических зданий здесь было несравнимо больше.
А Жени из предыдущего поста, помнит Канны именно такими.
❤5🌚3
Сегодня речь пойдет о художнице Марии Башкирцевой (1858 или 1860, Гавронцы, Полтавская губерния — 1884, Париж). В Ницце ее именем названа улица, а в городском музее изящных искусств можно увидеть несколько ее работ. Откровенность и эмоциональность ее дневников, опубликованных через три года после ее смерти, стали примером для множества женщин-писательниц ХХ века.
1874 год:
«Пятница, 9 января. Возвращаясь с прогулки, я говорила себе, что не буду похожа на других, которые сравнительно серьезны и сдержанны. Я не понимала, каким образом приходит эта серьезность? Каким образом совершается этот переход от детства к положению молодой девушки! Я спрашивала себя, каким образом совершается это? Постепенно или вдруг? Что действительно заставляет созревать, развивает, изменяет — несчастье или любовь? Если бы я гналась за остроумием, я сказала бы, что это синонимы; но я не скажу этого, потому что любовь — это самое лучшее, что только может быть в мире.»
«Ницца, 4 июля. Мы отправляемся в церковь Святого Петра, одни барышни. Я усердно молилась, ставши на колени и облокотившись подбородком на руку, очень белую и тонкую. Потом — вспомнив, где я, я прятала руки и в наказание себе старалась стать так, чтобы казаться некрасивой. Я в таком же настроении, как вчера; я надела тетино платье и шляпу.»
«После целого дня беготни по магазинам, портным и модисткам, прогулок и кокетства, я надеваю пеньюар и читаю своего любезного друга Плутарха.»
«Говорят, что в России есть шайка негодяев, которые добиваются коммуны; это ужас что такое! Все отобрать и иметь все сообща. И их подлая секта так распространена, что журналы делают отчаянные воззвания к обществу. Неужели отцы семейств не положат конца этому безобразию? Они хотят все погубить. Чтобы не было больше цивилизации, искусства, прекрасных и великих вещей, одни материальные средства к существованию! Работа также сообща, никто не будет иметь право выдвинуться, благодаря какому-нибудь достоинству, выделяющему его из других. Хотят уничтожить университеты, высшее образование, чтобы сделать из России какую-то карикатуру Спарты!»
«Воскресенье, 5 сентября. В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море… Здесь нет ни утра, ни вечера. Утром — везде выметают, вечером — эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там — так хорошо! »
Ссылка на дневники
1874 год:
«Пятница, 9 января. Возвращаясь с прогулки, я говорила себе, что не буду похожа на других, которые сравнительно серьезны и сдержанны. Я не понимала, каким образом приходит эта серьезность? Каким образом совершается этот переход от детства к положению молодой девушки! Я спрашивала себя, каким образом совершается это? Постепенно или вдруг? Что действительно заставляет созревать, развивает, изменяет — несчастье или любовь? Если бы я гналась за остроумием, я сказала бы, что это синонимы; но я не скажу этого, потому что любовь — это самое лучшее, что только может быть в мире.»
«Ницца, 4 июля. Мы отправляемся в церковь Святого Петра, одни барышни. Я усердно молилась, ставши на колени и облокотившись подбородком на руку, очень белую и тонкую. Потом — вспомнив, где я, я прятала руки и в наказание себе старалась стать так, чтобы казаться некрасивой. Я в таком же настроении, как вчера; я надела тетино платье и шляпу.»
«После целого дня беготни по магазинам, портным и модисткам, прогулок и кокетства, я надеваю пеньюар и читаю своего любезного друга Плутарха.»
«Говорят, что в России есть шайка негодяев, которые добиваются коммуны; это ужас что такое! Все отобрать и иметь все сообща. И их подлая секта так распространена, что журналы делают отчаянные воззвания к обществу. Неужели отцы семейств не положат конца этому безобразию? Они хотят все погубить. Чтобы не было больше цивилизации, искусства, прекрасных и великих вещей, одни материальные средства к существованию! Работа также сообща, никто не будет иметь право выдвинуться, благодаря какому-нибудь достоинству, выделяющему его из других. Хотят уничтожить университеты, высшее образование, чтобы сделать из России какую-то карикатуру Спарты!»
«Воскресенье, 5 сентября. В Булонском лесу встречается столько жителей Ниццы, что на один момент мне показалось, что я в Ницце. Ницца так прекрасна в сентябре… Я вспоминаю о прошлом годе: утренние прогулки с моими собаками. Небо такое ясное, серебристое море… Здесь нет ни утра, ни вечера. Утром — везде выметают, вечером — эти бесчисленные фонари просто раздражают меня. Здесь я теряюсь, не умею различить утренней зари от вечерней. А там — так хорошо! »
Ссылка на дневники
❤6
Несколько работ Марии Константиновны Башкирцевой.
Кстати, Марина в своем блоге «Ницца. Тайны Лазурья» более подробно рассказывает об ее уникальной судьбе (и кстати, Мария Башкирцева была первой женщиной-художницей и первым автором из России, чьи работы приобрел в свою коллекцию Лувр)
Кстати, Марина в своем блоге «Ницца. Тайны Лазурья» более подробно рассказывает об ее уникальной судьбе (и кстати, Мария Башкирцева была первой женщиной-художницей и первым автором из России, чьи работы приобрел в свою коллекцию Лувр)
❤9
Сегодняшнее утро провела в муниципальном архиве Канн; наткнулась там на рукопись офицера Генерального штаба, участника ключевых событий конца Российской империи и Гражданской войны — Дмитрия Тихобразова (1886–1974).
В годы Первой мировой войны Тихобразов служил в Ставке Верховного главнокомандующего и стал очевидцем отречения Николая II и захвата Ставки большевиками, о чём и рассказывает в своих воспоминаниях, написанных уже в эмиграции, в Каннах.
Интересный объемный документ, постараюсь найти время для его расшифровки, хотя основной целью моих походов в местный архив остаются свидетельства о жизни русских переселенцев именно на Лазурном берегу.
В годы Первой мировой войны Тихобразов служил в Ставке Верховного главнокомандующего и стал очевидцем отречения Николая II и захвата Ставки большевиками, о чём и рассказывает в своих воспоминаниях, написанных уже в эмиграции, в Каннах.
Интересный объемный документ, постараюсь найти время для его расшифровки, хотя основной целью моих походов в местный архив остаются свидетельства о жизни русских переселенцев именно на Лазурном берегу.
❤8💯1
Приехала в столицу и делюсь небольшим эссе Надежды Тэффи про ее жизнь в этом городе:
Тэффи. Как я живу и работаю (1926).
«Многие удивляются, что я живу в таком беспокойном месте — как раз напротив вокзала Монпарнас. Но мне это-то и нравится. Я обожаю Париж. Мне приятно слышать, как он тут рядом со мной все время стучит, гудит, звенит, дышит.
Многие спрашивают — «разве можно получить, живя в маленьком отельчике, полный комфорт?» — и я на это скромно отвечаю:
— У меня не полный.
Вы смотрите на этот столик? Да, он очень маленький, но он — всё. Он письменный, обеденный, туалетный и рабочий. На нем чернильница, бумага, пудра, конверты, рабочий ящик, чашка с молоком, цветы, Библия, конфеты, рукописи, духи, а весь он — аршин с четвертью. Всё лежит геологическими пластами. Авгиев стол. Помните, Геркулес вычистил Авгиевы конюшни. Так вот, я думаю, что если конюшни были у Авгия в таком состоянии, то каков же был бы его письменный стол? Вероятно, вроде моего.
Как я пишу? Я тогда чашку с молоком, Библию и духи кладу на кровать, рабочий ящик сам валится под стол. Вещи все самые необходимые должны быть под рукой, а другой мебели нет. Вот разве только цветы можно убрать в шкап.
Иногда на моем столе бывают оползни. Всё поползет на бок и повиснет. И тогда достаточно малейшего сотрясения воздуха (горцы меня поймут) — распахнется окно, или просто почтальон стукнет в дверь — как вся лавина с ревом и грохотом низвергается на пол. Тут иногда обнаруживаются давно утраченные и замененные вещи: перчатки, роман Пруста, билет в театр (на летний еще спектакль), неотправленное письмо (а я думала, что отправила, и ждала ответа!), цветок от бального платья… Это иногда возбуждает во мне нечто вроде научного интереса — как в исследователе кости мамонта. Думаю — к какому времени отнести эту перчатку или этот лист рукописи.
Из домашних животных держу я вот только бисерную змею да чудище на лапах, из лакированной кедровой шишки — оно мне приносит удачу. Была еще штора (отношу ее к чудищу и змее не как животное, а просто по признаку приятного уюта). Но штора для моей комнаты слишком велика — всё перевернет, если влезет.
Большой вещи писать не собираюсь. И кажется, ясно, почему. Подождем большого стола. А не дождемся — tant pis».
Источник: ruskontur
Фотография: Надежда Тэффи в Париже
Тэффи. Как я живу и работаю (1926).
«Многие удивляются, что я живу в таком беспокойном месте — как раз напротив вокзала Монпарнас. Но мне это-то и нравится. Я обожаю Париж. Мне приятно слышать, как он тут рядом со мной все время стучит, гудит, звенит, дышит.
Многие спрашивают — «разве можно получить, живя в маленьком отельчике, полный комфорт?» — и я на это скромно отвечаю:
— У меня не полный.
Вы смотрите на этот столик? Да, он очень маленький, но он — всё. Он письменный, обеденный, туалетный и рабочий. На нем чернильница, бумага, пудра, конверты, рабочий ящик, чашка с молоком, цветы, Библия, конфеты, рукописи, духи, а весь он — аршин с четвертью. Всё лежит геологическими пластами. Авгиев стол. Помните, Геркулес вычистил Авгиевы конюшни. Так вот, я думаю, что если конюшни были у Авгия в таком состоянии, то каков же был бы его письменный стол? Вероятно, вроде моего.
Как я пишу? Я тогда чашку с молоком, Библию и духи кладу на кровать, рабочий ящик сам валится под стол. Вещи все самые необходимые должны быть под рукой, а другой мебели нет. Вот разве только цветы можно убрать в шкап.
Иногда на моем столе бывают оползни. Всё поползет на бок и повиснет. И тогда достаточно малейшего сотрясения воздуха (горцы меня поймут) — распахнется окно, или просто почтальон стукнет в дверь — как вся лавина с ревом и грохотом низвергается на пол. Тут иногда обнаруживаются давно утраченные и замененные вещи: перчатки, роман Пруста, билет в театр (на летний еще спектакль), неотправленное письмо (а я думала, что отправила, и ждала ответа!), цветок от бального платья… Это иногда возбуждает во мне нечто вроде научного интереса — как в исследователе кости мамонта. Думаю — к какому времени отнести эту перчатку или этот лист рукописи.
Из домашних животных держу я вот только бисерную змею да чудище на лапах, из лакированной кедровой шишки — оно мне приносит удачу. Была еще штора (отношу ее к чудищу и змее не как животное, а просто по признаку приятного уюта). Но штора для моей комнаты слишком велика — всё перевернет, если влезет.
Большой вещи писать не собираюсь. И кажется, ясно, почему. Подождем большого стола. А не дождемся — tant pis».
Источник: ruskontur
Фотография: Надежда Тэффи в Париже
❤5
Вдогонку к предыдущему посту стихотворение Саши Черного, написанное также в 1926 году в Париже, которое называется (совпадение ли?)
КАК Я ЖИВУ И НЕ РАБОТАЮ
На заре отправляюсь в Булонский мой лес, –
Он подчас заменяет Таити...
Над прудом чуть дымится жемчужный навес.
В этот час вы, я думаю, спите?
Выгнув шею в большое французское S,
Черный лебедь торопит: «Дай булки!»
Я крошу ему булку. А с лона небес
Солнце брызжет во все закоулки.
Если кто-нибудь скажет (болтун-следопыт!),
Что встаю я обычно в двенадцать, –
Это грубая сплетня, и в частный мой быт
Попросил бы его не вторгаться...
Стадо ланей бесшумным движеньем копыт
Топчет плющ у песчаного яра.
Зацветает рябина. Ворона кричит.
На скамейке целуется пара.
Под мостами у Сены часами торчу.
Рыболовы, смиренные тени,
Приковавши глаза к камышинке-бичу,
Ждут добычи, расставив колени.
Целый день я, волнуясь, смотрю и молчу...
В мутных струйках полощутся шпильки,
Но никто, вырывая бечевку к плечу,
Не поймал даже крошечной кильки.
Дома тоже немало забавных минут:
Кот заходит с визитом в окошко,
Впрочем, кот этот – наглый отъявленный плут,
Оказался впоследствии кошкой.
У меня на диване, смутив мой уют,
Разродился он в прошлое лето...
Кот иль кошка, другие пускай разберут, –
Но зачем же рожать у поэта?!..
Иногда у консьержки беру на прокат
Симпатичного куцего фокса.
Я назвал его «Микки», и он мой собрат –
Пишет повести и парадоксы.
Он тактичен и вежлив от носа до пят,
Никогда не ворчит и не лает.
Лишь когда на мандоле я славлю закат, –
«Перестань!» – он меня умоляет.
Три младенца игру завели у крыльца:
Два ажана поймали воришку...
Вор сосновым кинжалом пронзил им сердца,
А ажаны его за манишку...
Наигрались – к окну. Три румяных лица.
Друг на друга глазеем лукаво.
Мандарин, апельсин и кусок леденца, –
До моста долетит моя слава!
Прибежит, запыхавшись, бродячий сосед.
В лапе хлеб, словно жезл Аарона.
Отгрызет, – постучит каблуком о паркет,
Словит моль и раздавит влюбленно.
– «До свиданья! Бегу. Проморгаю обед...»
Отгрызет и галопом за двери.
Под окном – для чего посмотрел я ей вслед? –
Проплыла крутобокая пери...
Если очень уж скучно, берусь за пилу,
Надеваю передник французский,
И дубовые планки, склонившись к столу,
Нарезаю полоскою узкой...
Меланхолик! Встань твердой стопой на полу,
Мастери жизнерадостно рамы:
Это средство разгонит душевную мглу
У любого мужчины и дамы.
А работа? О ней мы пока помолчим.
Занавеску задернем потуже...
Над весенним платаном опаловый дым,
Воробей кувыркается в луже,
В облаках выплывает сверкающий Рим, –
Никакой не хочу я «работы»...
Ни в журнал, ни в газеты, бездельем храним,
Ни строки не пошлю до субботы.
1926, март
Париж
Фотография: Саша Черный и фокс Микки, середина 1920-х, Париж
КАК Я ЖИВУ И НЕ РАБОТАЮ
На заре отправляюсь в Булонский мой лес, –
Он подчас заменяет Таити...
Над прудом чуть дымится жемчужный навес.
В этот час вы, я думаю, спите?
Выгнув шею в большое французское S,
Черный лебедь торопит: «Дай булки!»
Я крошу ему булку. А с лона небес
Солнце брызжет во все закоулки.
Если кто-нибудь скажет (болтун-следопыт!),
Что встаю я обычно в двенадцать, –
Это грубая сплетня, и в частный мой быт
Попросил бы его не вторгаться...
Стадо ланей бесшумным движеньем копыт
Топчет плющ у песчаного яра.
Зацветает рябина. Ворона кричит.
На скамейке целуется пара.
Под мостами у Сены часами торчу.
Рыболовы, смиренные тени,
Приковавши глаза к камышинке-бичу,
Ждут добычи, расставив колени.
Целый день я, волнуясь, смотрю и молчу...
В мутных струйках полощутся шпильки,
Но никто, вырывая бечевку к плечу,
Не поймал даже крошечной кильки.
Дома тоже немало забавных минут:
Кот заходит с визитом в окошко,
Впрочем, кот этот – наглый отъявленный плут,
Оказался впоследствии кошкой.
У меня на диване, смутив мой уют,
Разродился он в прошлое лето...
Кот иль кошка, другие пускай разберут, –
Но зачем же рожать у поэта?!..
Иногда у консьержки беру на прокат
Симпатичного куцего фокса.
Я назвал его «Микки», и он мой собрат –
Пишет повести и парадоксы.
Он тактичен и вежлив от носа до пят,
Никогда не ворчит и не лает.
Лишь когда на мандоле я славлю закат, –
«Перестань!» – он меня умоляет.
Три младенца игру завели у крыльца:
Два ажана поймали воришку...
Вор сосновым кинжалом пронзил им сердца,
А ажаны его за манишку...
Наигрались – к окну. Три румяных лица.
Друг на друга глазеем лукаво.
Мандарин, апельсин и кусок леденца, –
До моста долетит моя слава!
Прибежит, запыхавшись, бродячий сосед.
В лапе хлеб, словно жезл Аарона.
Отгрызет, – постучит каблуком о паркет,
Словит моль и раздавит влюбленно.
– «До свиданья! Бегу. Проморгаю обед...»
Отгрызет и галопом за двери.
Под окном – для чего посмотрел я ей вслед? –
Проплыла крутобокая пери...
Если очень уж скучно, берусь за пилу,
Надеваю передник французский,
И дубовые планки, склонившись к столу,
Нарезаю полоскою узкой...
Меланхолик! Встань твердой стопой на полу,
Мастери жизнерадостно рамы:
Это средство разгонит душевную мглу
У любого мужчины и дамы.
А работа? О ней мы пока помолчим.
Занавеску задернем потуже...
Над весенним платаном опаловый дым,
Воробей кувыркается в луже,
В облаках выплывает сверкающий Рим, –
Никакой не хочу я «работы»...
Ни в журнал, ни в газеты, бездельем храним,
Ни строки не пошлю до субботы.
1926, март
Париж
Фотография: Саша Черный и фокс Микки, середина 1920-х, Париж
❤6
Сегодня между делом заглянула в музей Оноре де Бальзака в XVI округе. Цитата Ф.М. Достоевского:
«Я прочитал почти всего Бальзака. Бальзак — велик. Его персонажи — творения всеобщего разума. Они не являются плодом одной эпохи: это тысячи лет борьбы, создавшие такую глубину в душе человека».
«Я прочитал почти всего Бальзака. Бальзак — велик. Его персонажи — творения всеобщего разума. Они не являются плодом одной эпохи: это тысячи лет борьбы, создавшие такую глубину в душе человека».
❤6
В музее Орсе до 11 января проходит выставка скульптора Паоло Трубецкого (1866-1938), известного петербуржцам прежде всего благодаря памятнику Александру III в саду перед Мраморным дворцом.
Так сложилось, что у отца Паоло, князя Петра Трубецкого, было две жены: одна — в России, другая — американская певица Aда Винанс — в Италии. Из-за этого император Александр II запретил Петру возвращаться в Россию, чтобы «не допустить в родимое отечество дух разврата». Паоло родился и вырос в Италии, однако позднее провёл в России около десяти лет. В 1896 году по приглашению родственников он приехал в Москву, преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества и участвовал в выставках художественных объединений «Мир искусства», «Товарищество передвижных художественных выставок» и «Союз русских художников».
Именно Паоло Трубецкой является автором нашумевшего в своё время памятника Александру III, первоначально установленного на Знаменской площади (ныне — перед Мраморным дворцом), которому поэт В. В. Долгов посвятил ироничные строки:
Стоит комод,
На комоде бегемот,
На бегемоте обормот,
На обормоте шапка,
На шапке крест —
Кто угадает,
Того под арест.
На выставке в музее Орсе представлено впечатляющее количество скульптур Трубецкого, в том числе бюст Льва Толстого и образ Анны Павловой.
Мне особенно нравится фирменный приём Паоло (в целом популярный для той эпохи, но во многом определяющий именно его творчество): следы словно необработанной глины, образующие живую текстуру, контрастирующую с тонкой моделировкой форм и придающую произведениям особую динамику.
Так сложилось, что у отца Паоло, князя Петра Трубецкого, было две жены: одна — в России, другая — американская певица Aда Винанс — в Италии. Из-за этого император Александр II запретил Петру возвращаться в Россию, чтобы «не допустить в родимое отечество дух разврата». Паоло родился и вырос в Италии, однако позднее провёл в России около десяти лет. В 1896 году по приглашению родственников он приехал в Москву, преподавал в Училище живописи, ваяния и зодчества и участвовал в выставках художественных объединений «Мир искусства», «Товарищество передвижных художественных выставок» и «Союз русских художников».
Именно Паоло Трубецкой является автором нашумевшего в своё время памятника Александру III, первоначально установленного на Знаменской площади (ныне — перед Мраморным дворцом), которому поэт В. В. Долгов посвятил ироничные строки:
Стоит комод,
На комоде бегемот,
На бегемоте обормот,
На обормоте шапка,
На шапке крест —
Кто угадает,
Того под арест.
На выставке в музее Орсе представлено впечатляющее количество скульптур Трубецкого, в том числе бюст Льва Толстого и образ Анны Павловой.
Мне особенно нравится фирменный приём Паоло (в целом популярный для той эпохи, но во многом определяющий именно его творчество): следы словно необработанной глины, образующие живую текстуру, контрастирующую с тонкой моделировкой форм и придающую произведениям особую динамику.
❤7