— Хей, — зовёт Нил. Достаточно тихо, чтобы никто больше не обернулся или хотя бы не услышал, что он собирается сказать. — У меня стоит из-за тебя.

Ладонь Эндрю сжимается на его бедре так сильно, что глухой стон звенит в горле, несмотря на все усилия держать себя в руках. Нил подбирается, сжимаясь от возбуждения в комок, и растерянно пялится на Эндрю.

Кусок огурца неторопливо исчезает за зубами и губами, смыкающимися вокруг вилки. Эндрю смотрит куда-то вперед и сквозь, вытаскивая вилку изо рта. Как будто Нил его не интересует.

Ладонь, лежащая на прежнем месте, почти обжигает.

— Эндрю, — не выдерживает Нил, чувствуя, как большой палец медленно скользит к мягкой части, с нажимом оглаживая. В животе закручивается узел, и он точно знает, что дело не в еде.

— Я думал, они будут прочнее.

— Что?.. — он не уверен, говорит вслух или слишком громко думает. Вопрос слетает с губ, как шелест листьев.

— Выглядят серьезно, — продолжает Эндрю беспечно, не давая никаких объяснений. Нил ждет их, потому что иначе не понимает, о чем ему говорят. — Для бегунка они, должно быть, как оружие. Лучшее из возможных, — мысль путается и не находит логического конца. При чем тут оружие, когда его так сладко терзают на протяжении нескольких дней и прямо сейчас? Когда дело в их близости и в том, как пустеет голова Нила, стоит сильной ладони прижаться к его телу. Эндрю вдруг поворачивает голову, взаимно наклоняясь ближе, и горячо шепчет на ухо то, чего Нил не ждет: — Тогда почему же они такие чувствительные?

Хватка на бедре попускается, из-за чего ноги расслабленно разъезжаются в стороны, и пальцы тут же стискивают самую мягкую часть, пуская импульс жгучего возбуждения по всему телу. Оно пронзает до кончиков пальцев, плетью припечатывается к хребту и скапливается в животе, давя на низ почти нестерпимо. Нил выгибается прямо там, за обеденным столом, пока команда перебрасывается чепухой, и давится собственным мычанием и скулежом. Горячее дыхание Эндрю над ухом вдруг ощущается слишком остро, и ему приходится позорно поджать плечо, чтобы сбросить с себя хотя бы это наваждение.

— Наигрался? — тон недовольный, почти искренно, но у Нила не осталось никаких сил терпеть мучение, которому его подверг Эндрю, и терять ориентацию в пространстве от того, как плывет мир вокруг. Дыхание слишком тяжелое и быстрое, голова кружится, оставляя его с ощущением кипящего удовольствия и ни с чем больше.

— Нет, — легко припечатывает Эндрю. Так бескомпромиссно, что Нил отчаянно жмурится и позволяет ногам позорно свестись, даже если окончательно сжаться не дают по-прежнему лежащие на них ладони и сам Эндрю, двигающийся ближе.