В августе хочется разобраться, как литература отвечала на вопрос «есть ли жизнь после?»

Прочитаем для этого «Клуб неисправимых оптимистов» Жан-Мишеля Генассии — роман о людях, которые потеряли всё, но не потеряли себя.


Париж, 1959 год. Двенадцатилетний Мишель находит убежище в задней комнате парижского бистро. Там собираются русские эмигранты, испанские республиканцы, французские интеллектуалы — все, кто бежал от режимов, войн, истории. Они играют в шахматы, пьют кофе, спорят о свободе и не сдаются.

В романе Набокова диктатор Падук — фигура на грани карикатуры. В школьные годы над ним издевались — сам Круг признаётся, что «сидел на его лице» и помогал подделывать записки от его имени, которые довели дело до скандала. Падук навсегда остался жертвой. Получив власть, он мстит не Кругу даже, он мстит всему миру за своё унижение. Партия эквилистов, идеология «среднего человека» — всё это попытка наказать тех, кто был умнее, сильнее, живее.

У Падука был реальный прототип — одноклассник Набокова по Тенишевскому училищу Андрей Балашов. Набоков вспоминал его как пустого человека, который хотел казаться сильным.

Что вы сейчас читаете?

Вам повезло (или нет) попасть под мою рефлексию о прочитанном. Прочитанным оказались «Благоволительницы» Литтелла. И пока эта книга не запрещена, я буду кричать о ней из каждого утюга.

Литтелл, с присущей ему бесстрастной дотошностью, описывает Бабий Яр как производственный процесс. Евреев сгоняют, раздевают, укладывают слоями, стреляют в затылок. Никакой ярости, никакой ненависти — исключительно конвейер (о чем-то похожем мы с вами читали и в «Обычных людях» и в трилогии «темное прошлое»). Ауэ, наш добросовестный учётчик, фиксирует: количество человек в группе, расход патронов, время на залп. Тела падают слоёным пирогом, кровь смешивается с чернозёмом, но кто бы остановился? Это же работа. И выполнять её надлежит с надлежащим качеством. Самая изысканная деталь — момент, когда Ауэ лично спускается в овраг, чтобы добить раненых, по приказу, конечно, а не по ведению сердца. Ни наслаждения, ни отвращения, ни дрожи в коленях. Просто добросовестное исполнение служебных обязанностей. Что это как не технология. И технология, надо признать, работала безупречно — тысячи тел в день, рапорты с сухими цифрами, город очищен. Именно эта отточенная нормальность и делает роман по-настоящему невыносимым

Продолжу делать вас свидетелями своей рефлексии по «Благоволительницам», извинений не будет

Ауэ, наш главный герой, постоянно возвращается к греческой трагедии, делая её моделью понимания собственной вины: Эдип убил отца, не зная, кто тот. Но он всё равно виновен. Для греков важна не воля, а поступок. Ауэ применяет эту логику к себе: он не хотел быть палачом, но он стал им. Он не знал (или делал вид, что не знает), куда ведут поезда, но он организовывал их движение. Его неведение не освобождает его, а только усугубляет вину. Греческая трагедия работала так: ты убил — ты виновен. Ауэ убивал. И Эринии, Благоволительницы, преследуют его не за то, что он хотел убивать, а за то, что он это делал

«Благоволительницы» живут в двух временах: война и послевоенная Франция, где Ауэ теперь директор кружевной фабрики. Прошлое вторгается через тело: тошнота, бессонница, рвота. Подписывает контракты — слышит выстрелы в Бабьем Яру. Смотрит на станки — видит газовые камеры. Ауэ не может начать с чистого листа, его второй шанс, как вы понимаете, — ежедневный труд удерживать себя в настоящем, Собственно, это и есть главный вопрос августа или ответ на него)

В 1920-м русская литература разделилась на тех, кто остался, и тех, кто уехал. И те, и другие продолжали писать по-русски. Но пространство, в котором они писали, стало разным.
Берлин, Париж, Прага, Харбин — города, где русские эмигранты первой волны пытались собрать осколки своей культуры. Они открывали издательства, выпускали журналы, спорили о судьбе России. Зинаида Гиппиус заявляла, что настоящая русская литература теперь существует только в Европе. Владислав Ходасевич, более трезвый, признавал: единой эмигрантской литературы не сложилось, есть только отдельные авторы.

Беженский роман — условный термин для прозы, которую писали те, кто потерял родину. В ней были вопросы: возвращаться или забыть? Строить новую жизнь или жить прошлым?
В «Клубе неисправимых оптимистов» Генассии эмигрантский роман возвращается. Париж, 1959 год. Русские, венгры, поляки, чехи за зелёной портьерой бистро «Бальто». Те, кто уже не может вернуться, но ещё не стал «своим». Они играют в шахматы, пьют вино, спорят о свободе. И пытаются жить дальше.
Генассия, француз, пытается говорить от лица русских эмигрантов. Кому-то кажется, что у него это получается, кому-то — что он попадает в фальшивую ноту. Но сам факт этого разговора о том, что история русских беженцев не закончилась в 1920-м. Она продолжается. В Париже. В книгах. За портьерой.

Мы будем говорить об этом 27 августа. О том, что эмигрантский роман — способ существования. Литература бездомных, которые продолжают писать.

27.08 | 19:30

Представьте: вы на корабле, плывущем непонятно куда. Единственный друг — коллекционер с фанатичным блеском в глазах. Он коллекционирует трусы. «Карл XII», — шепчет он, протягивая пару с лампасами и золотыми коронками. Он искал их семь лет. Готов отдать всё. Для него это — история. Карл XII — шведский король, проигравший Петру I. Символ рухнувшей империи. А теперь — орнамент на трусах. Вы меняетесь трусами, как дети фантиками. Примеряете историю.

Главному герою «Винеты» Олега Юрьева и представлять себе такого не надо
В этом обмене вся эмигрантская судьба. Память в чемоданах. История на белье.)

Генассия начинает роман с похорон Сартра — апрель 1980 года, толпа в 50 тысяч человек, хоронят не просто философа, а «старые идеалы» и «утраченные иллюзии». Этот пролог — оптическая рамка всего романа. Мы смотрим на события 1959–1963 годов из 1980-го, уже зная, что надежды эмигрантов обречены. Сартр в прологе двойственен: он и «негодяй», молчавший о репрессиях, и спаситель, выручавший эмигрантов деньгами и работой. Эта двойственность проецируется на всех героев клуба — никто не бывает «только правым» или «только негодяем». Автор пишет, что толпа символизирует «отпущение грехов», но для жертв это ничего не меняет. Мы читаем историю клуба, уже зная: их борьба не привела к победе

Генассия вплетает историю в судьбы героев. Павел, бывший чехословацкий дипломат, рассказывает Мишелю о процессе Сланского и Клементиса — показательном суде 1952 года, где еврейских функционеров казнили по обвинению в «сионистском заговоре». Павел чудом избежал той чистки, но потерял друзей, и его «досье толщиной с задницу» до сих пор мешает получить визу. Параллельно через русских героев (Игоря, Сашу, Леонида) в роман входит «дело врачей» — антисемитская кампания 1953 года в СССР. Генассия не описывает эти события отдельно — он даёт их через страх, потерю, бегство. История становится личной раной. Процесс Сланского и «дело врачей» — две стороны одного явления, и герои романа (чехи, русские, венгры) — это те, кто пережил, бежал или предал, чтобы выжить. Генассия не гонится за документальной точностью (Прошу вас об этом помнить), он создаёт эмоциональную достоверность

Пока мой понедельничный вопрос еще не задан, мне хочется посветить вас в то, что читаю сейчас
«Палаццо Мадамы: воображаемый музей Ирины Антонов» Льва Данилкина
И сразу с места в карьер хочется броситься в размышления об этом романе. Надеюсь вы будете не против
Итак, начнем


Кто создал Пушкинский? Цветаев, заложивший его как гипсотеку? Или Антонова, превратившая «набор единиц хранения» в национальную институцию? Данилкин в «Палаццо Мадамы» выстраивает этот конфликт как противостояние двух мировоззрений. Цветаев — архитектор, его метод — рационализм и проектирование. Антонова — волшебница, её метод — интуиция и одержимость. Данилкин утверждает: Цветаев создал форму, но «магия» и «свечение» возникли позже — благодаря Антоновой. Но ирония в том, что книга Данилкина, объявляя Антонову творцом «волшебства», одновременно её демифологизирует, показывая авторитарного руководителя, создавшего «кризис преемника». Парадокс: он утверждает, что Антонова создала миф о Великом ГМИИ, но его собственная книга этот миф разрушает. Что же это получается, музей создаёт не тот, кто закладывает фундамент, а тот, кто научил его быть живым?

Что вы сейчас читаете?

В романе Генассии два Мишеля. Подросток, проживающий события 1959–1963 годов, и взрослый, оглядывающийся на них из 1980-го. Между ними: пропасть в двадцать лет, память и травма. Подросток сбегает из семьи, где он «лишний», и находит «Бальто» — пространство, где его принимают за игрока, а не за сына или внука. Он живёт в мире, где всё запрещено и никто не говорит правду.

Взрослый Мишель возвращается на Монпарнас после похорон Сартра: «Там жили призраки, с которыми я не знал, что делать». Он знает, что клуб распался, Саша исчез, идеалы оказались иллюзией.

«Неисправимые оптимисты» — ироничное название для тех, у кого не осталось причин для оптимизма. За зелёной портьерой «Бальто» собираются эмигранты, люди, которые оказались в Париже, где их никто не ждал.

Они играют в шахматы, спорят, рассказывают анекдоты. Они знают, что надежда, возможно, иллюзорна. Но они выбирают её. Потому что единственная альтернатива — стать призраком окончательно.