«Под знаком незаконнорожденных» часто сравнивают с «1984» Оруэлла. Оба вышли почти одновременно (1947 и 1949), но разница между ними фундаментальна.

У Оруэлла тоталитаризм — машина, которая давит личность через страх, слежку и новояз. У Набокова — бюрократический абсурд, который не понимает, кого давит. Падук, диктатор и бывший одноклассник Круга, — жалок и пуст, его идеология — карикатура. Сам Набоков настаивал: роман не о политике, а о «биении любящего сердца».

Получается ли, что Оруэлл пишет страх, а Набоков пишет нелепость?

«Под знаком незаконнорожденных» — эпизод на мосту

Круг пытается перейти с одной стороны на другую. Солдаты слева не подписывают пропуск. Солдаты справа — тоже. Он зависает между двумя бюрократическими системами, каждая из которых отказывается его признавать.

Набоков показывает что-то нам, но что если нет синих занавесок? Тоталитарное государство — канцелярия, где человек становится бумагой, которую передают из рук в руки. Круг застревает не между врагами, а между двумя одинаково безразличными инстанциями, просто выполняющими свою работу. Никто не хочет его убить — но никто не хочет его пропустить.

Набоков читал «Улисса» и не любил его. Считал, что Джойс перегружает текст, что он слишком плотный, что в нём нет воздуха, что поток сознания звучит условно и неубедительно. Но ведь в «Под знаком незаконнорожденных» он использует тот же приём, который критиковал, только немного иначе.

Разница в том, что у Джойса память — это хаос. Свободный ассоциативный поток, где мысли перебивают друг друга, алогично нагромождаясь. У Набокова это структура, которая рушится, но держится. Даже в самых отчаянных фрагментах «Под знаком…» чувствуется рука конструктора, собирающего осколки в чертёж. Получается что-то вроде того, что Набоков показывает, как мы пытаемся не думать

Набоков писал «Под знаком незаконнорожденных» в Америке, в 1945–1946 годах, а издал только в 1947-м. Издатель боялся: слишком сложно, слишком мрачно, не поймут. Сам Набоков работал над романом

«в особенно безоблачную и полную ощущения силы пору»

своей жизни, но в письме жене признавался:

«Я не знаю, зачем я это пишу. Но я не могу остановиться».

Что вы сейчас читаете?

Набоков не любил Достоевского. В своих лекциях он называл его «посредственным» писателем, обвинял в мелодраматизме и «пошло-фальшивом мистицизме», утверждая, что литература — это вопрос стиля, а не идей. И всё же в «Под знаком незаконнорожденных» он с Достоевским спорит. О самой книге Набоков писал:

«Мои персонажи — не "типы", не носители той или иной "идеи"».

У Достоевского свобода это выбор между добром и злом, этический поступок. У Набокова свобода — способность сохранить внутреннее пространство, когда внешнее уже не принадлежит тебе. Как помните, Круг не пытается победить диктатора — он пытается сохранить любовь к сыну. Может в этом его свобода, которая так раздражает Падука?

Набоков считал Гоголя гениальным писателем, но не за «Мёртвые души», а за «Нос» и «Шинель». За то, как он превращает абсурд в норму, за «гротеск и мрачный кошмар». Сам он называл гоголевский мир «вывернутым наизнанку» и «перевернутым». В «Под знаком незаконнорожденных» Набоков делает то же самое: диктатор Падук не трагический герой. Он карикатурен, его идеология — пустая оболочка. Даже физически Падук нелеп. Сам Набоков говорил, что все персонажи его романа — лишь «абсурдные миражи, иллюзии, угнетающие Круга … но безвредно исчезающие, едва я распускаю труппу».

Вот и думайте, а обсудим уже через пару дней

В самом начале романа Круг вспоминает своего детского дантиста — доктора Воллисона, который говаривал «распахни» во времена «молочных зубов». Мимолётная деталь, но за ней — целый мир.

Еврейский дантист с немецко-английской фамилией, уютные дома, старая Европа, где врач был частью ритуала детства. В том не идеальном мире были Воллисоны, и «старомодные, благообразные фасады», и кружка «молочной синевы» из далёкого прошлого. Эквилизм не знает Воллисонов. Есть Падук, есть агенты и палачи — но нет никого, кто помнит твои молочные зубы. Одна фамилия, а целая элегия по утраченному

В августе хочется разобраться, как литература отвечала на вопрос «есть ли жизнь после?»

Прочитаем для этого «Клуб неисправимых оптимистов» Жан-Мишеля Генассии — роман о людях, которые потеряли всё, но не потеряли себя.


Париж, 1959 год. Двенадцатилетний Мишель находит убежище в задней комнате парижского бистро. Там собираются русские эмигранты, испанские республиканцы, французские интеллектуалы — все, кто бежал от режимов, войн, истории. Они играют в шахматы, пьют кофе, спорят о свободе и не сдаются.

В романе Набокова диктатор Падук — фигура на грани карикатуры. В школьные годы над ним издевались — сам Круг признаётся, что «сидел на его лице» и помогал подделывать записки от его имени, которые довели дело до скандала. Падук навсегда остался жертвой. Получив власть, он мстит не Кругу даже, он мстит всему миру за своё унижение. Партия эквилистов, идеология «среднего человека» — всё это попытка наказать тех, кто был умнее, сильнее, живее.

У Падука был реальный прототип — одноклассник Набокова по Тенишевскому училищу Андрей Балашов. Набоков вспоминал его как пустого человека, который хотел казаться сильным.