Гюго написал «Человека, который смеётся» за 15 месяцев (с июля 1866 по август 1868 года). Это средний или даже умеренный темп для романа такого объёма, но с учётом параллельной работы над другими текстами и изгнания — всё ещё впечатляющий результат.

Одна из глав далась особенно трудно, хотя точное количество переписываний (в популярных источниках часто ошибочно указывают «14 раз») не подтверждается. Речь о главе V, которая называется «Дерево, изобретённое людьми» . В ней описаны виселица, труп и вороны.

Почему работа над ней могла быть такой сложной? Гюго хотел показать не просто ужас, а равнодушие мира к этому ужасу. Виселица — дерево, которое люди создали сами. Природа здесь ни при чём: в отличие от естественных деревьев, это орудие насилия, придуманное человеком. Философская нагрузка главы требовала исключительной точности слова.

Гюго пишет о памяти, которую вытесняют. Компрачикосы стёрли имя Гуинплена. Лорды не помнят, кто он. Толпа помнит только его маску. Роман стал актом сопротивления забвению. Гюго фиксирует то, что общество хочет забыть: уродство, насилие, несправедливость.
«Человек, который смеётся» — это памятник тем, у кого нет голоса. Не из камня, а из слов.

Где заканчивается норма и начинается безумие?

Обсуждение статьи Фрейда в прошлую среду показало: невротик вытесняет реальность, психотик строит новую.

Гюго идёт дальше. Его Гуинплен не вытесняет и не строит. Он застревает между: его лицо врёт, душа плачет, а мир вокруг смеётся. Это, наверное, самое страшное состояние — когда ты не болен в медицинском смысле, но и не здоров в социальном. Когда твоя маска приросла, а снять её нельзя.

21.05 поговорим о том, где в этом раскладе живёт человек — в теле или в душе.

В «Защите Лужина» Набоков показывает: гениальный шахматист не замечает ничего, кроме доски. Еду, комнату, женщину, своё тело — не замечает. Это ровно та же проблема, что у Гюго в «Человеке, который смеётся». Только Гуинплену мешает тело, которое врёт (маска смеха). А Лужину мешает тело, которое молчит (гений его не чувствует).

Фрейд добавил бы: и там, и там — разрыв между телесным и душевным. Где в этом разрыве живёт человек?

21.05 поговорим про Гюго. А пока — подумайте: что страшнее — когда тело врёт (как у Гуинплена) или когда ты его не замечаешь (как у Лужина)?

Понедельник с важного: чат клуба переезжает

Друзья, наш чат для обсуждения книг и встреч переезжает

Новая ссылка

Переходите, чтобы не потерять ранние анонсы и обсуждения

Хотите сами провести встречу «К тексту»? Теперь это возможно.

Мы помогаем с анонсами, площадкой и аудиторией. Вы получаете опыт ведения, базу и новое воспоминание)

Что писать в заявке:
1. Какой клуб хотите предложить
2. Почему это интересно вам
3. Есть ли опыт ведения (необязательно)

Присылать @ekmannnd.

P.S. Первые пробы — в июле. Успевайте.

Миф о «компрачикос» (торговцах детьми, калечивших их для ярмарок) — литературный вымысел. Этот термин и подробные описания зверств придумал Виктор Гюго в 1869 году для романа «Человек, который смеется». Историки называют «компрачикос» «неисторической мешаниной»: организованной профессии в XVII веке не существовало, хотя похищения детей и торговля ими были реальной проблемой.

Хочется немного снизить градус серьезности

Ваши книжные или просто любимые мемы жду в комментариях

Вопреки голливудскому штампу, роман Гюго — не сентиментальная мелодрама об уродце с добрым сердцем. Это политическая и философская притча, написанная кровью. Гуинплен, которому компрачикосы хирургически вырезали улыбку, становится зеркалом английской аристократии: лорды смеются над его лицом, не понимая, что эта гримаса — точная копия их собственной нравственной физиономии. Гюго выстраивает роман на бинарных оппозициях: лик уродства против души красоты (слепая Дея видит только внутренний свет), грязь портового дна против позолоты палаты лордов, карнавальная вольность против закостенелого закона. Обратите внимание на первую часть: несколько страниц бури на море. Океан здесь — метафора истории, безличная и равнодушная сила, которая выносит наверх то уродство, то гениальность, но никогда не спрашивает согласия.
Может ли народ признать своим того, кого он привык презирать? Сцена в палате лордов, где Гуинплен произносит правду, а вельможи умирают от хохота, один из самых циничных пассажей мировой литературы, демонстрирующий, что демократия не готова к лицу правды. Не читайте это как «страдание прекрасного урода». Это манифест о том, что смех без сострадания — тот же нож компрачикоса. Гюго писал книгу в изгнании, и каждая страница дышит ненавистью к тем, кто дарует милости сверху, не спускаясь вниз. Советую читать с карандашом, помечая все эпитеты к слову «толпа».

Зачем вы читаете? Спросили меня вчера. Я ответила не сразу.

Первый ответ — для навигации.
Оленеводы читают снег. Они видят то, чего нет на карте: где прошло стадо, где наст треснул, где ветер сдул тропу. Чтение — это способность замечать невидимое. Арктика, литература, люди — везде есть слои, которые не бросаются в глаза.

Второй ответ — для погружения.
Я читаю «Улисса», чтобы войти в голову Блума. Чтобы почувствовать, как он переключается с похорон на мысль о печени. Чтобы увидеть, что смерть и голод живут в одном теле, не мешая друг другу.

Третий ответ — для встречи с маской.
Чтение Гюго это тренировка: научиться видеть за маской живое лицо. Или хотя бы заподозрить, что оно там есть.

Студенты не просили трёх ответов. Они ждали одного: «чтобы узнавать новое».
Но я не умею давать один ответ, когда есть три.

А зачем читаете вы?

Джойса и Гюго разделяет 80 лет, Ла-Манш и эстетическая программа. Но есть одна деталь, которая их сводит.
Оба писателя сделали слепоту инструментом познания.

У Гюго — Дея. Она не видит лица Гуинплена — и поэтому видит его душу. У Джойса — не персонаж, а приём. В эпизоде «Циклопы» рассказчик говорит от первого лица, но мы не знаем, кто он. Он слеп к себе — и поэтому мы видим систему предрассудков, которые он не замечает.

Гюго даёт слепоту героине. Джойс — себе. Кто из них честнее? Я не знаю. Но оба знали: чтобы увидеть правду, иногда нужно перестать смотреть.