Миф о Дедале: творец или психагог?

Миф о Тесее и минотавре известен всем, и, наверное, многие помнят другого фигуранта этой замысловатой истории, которая впоследствии непрерывно снабжала и до сих пор снабжает сюжетами литературу и искусство, Дедала.

Но, думаю, редко кто задумывается о том, что античная мифология, какой мы её знаем, имела еще более древние корни, и в её сюжетах можно услышать отголоски более архаических мифов, которые классическая Греция интерпретировала и проживала по-новому спустя многие столетия после того, как ушло в небытие породившее их устное предание.

Иногда мы можем попытаться проследить, что же стояло за этим вторичным воссозданием мифа, и сегодня я хочу поговорить об одном из самых сильных античных образов, образе мастера, создателя, архитектора и изобретателя Дедала. Иллюстрирующее эти размышления граффити я нашла несколько недель назад на Крите в местечке Агиа Галини, и это изображение, что называется, запало мне в душу.

Итак, древние греки считали Дедала исторически реальной личностью, какими были для них и многие другие герои мифов. Творения критского мастера, его сыновей и учеников бережно сохранялись во многих городах Греции, Сицилии и Италии, как подтверждения реальности своего создателя. Античных авторов, повествующих о приписываемых Дедалу постройках и произведениях искусства, совершенно не смущало то, что в большинстве своем они были отделены от предполагаемого времени жизни их творца, по крайней мере, несколькими столетиями.

Некоторые ученые также считают Дедала реальным, жившим многие века назад, человеком, другие видят в нем скорее собирательный образ творца, как например А. Ф. Лосев, назвавший Дедала «Леонардо да Винчи бронзового или железного века», но самое, на мой взгляд глубокое и интересное мнение высказал блестящий русский миноист Юрий Викторович Андреев в своей статье «Минойский Дедал», содержание которой я изложу ниже.

Минойское происхождение мифа о Дедале в современной науке уже не вызывает особых сомнений, поскольку, в отличие от позднейших афинский надстроек, его связь с Критом очевидна. Здесь локализованы центральные эпизоды мифа, составляющие его основное структурное ядро. Например, историю с Пасифаеей и деревянным быком можно считать прямой реминисценцией минойского религиозного обряда, который мы видим на фресках и печатях с тавромахией. Просто со временем это знание, как часто бывает в мифологической традиции, профанировалось, превратилось в эдакий пошловатый анкдот. Нечто похожее мы, например, видим в тексте «Битвы при маг туиред», где Дагда, одно из главных кельтских божеств, предстает в комическом образе обжоры непотребного вида в рваной рубахе с отвисшим брюхом и неприкрытым. Хотя некоторые исследователи феномена самовысмеивания в мифологии наоборот, вслед за Бахтиным, считают наличие «смеховой культуры» признаком устойчивой, сильной веры, которой необходима такая форма разрядки.

Конечно, именно минойским является главное из приписываемых Дедалу строений — Лабиринт. В одной из табличек кносского архива (KN Gg 702) упоминается богиня, имя которой заменено эпитетом «владычица лабиринта» (dapuritojo potinija). Кто бы ни скрывался за этим обозначением, ясно одно: по крайней мере в конце XV в. до н.э. (время, которым обычно датируется архив Кносского дворца) Лабиринт был уже известен на Крите как некое культовое сооружение. Стоит отметить, что Лабиринт часто интерпретируется в современной научной литературе как своеобразная «модель» обители мертвых или же, что еще более вероятно, как схема ведущих туда путей. Дедал — не только создатель Лабиринта, но и единственный человек, владеющий его тайной, знающий, как в него проникнуть и как потом из него выйти.

#Крит

В одном из документов все того же кносского архива (KN Fp I.X.723), содержащем перечень приношений масла различным божествам, прочитаны слова dedarejode, что можно понять как Daidaleionze, т.е. «в Дедалейон» или «в святилище Дедала». Значит раз в конце XV или начале XIV в. до н.э. в Кноссе существовало некое святилище Дедала, мы, вслед за Андреевым, вправе предположить, что сам Дедал в это время был еще местным критским божеством, отнюдь не афинским архитектором и ваятелем, по прихоти судьбы заброшенным на Крит, как об этом рассказывается в позднейших мифах.
Обратившись в минойской иконографии мы находим множество крылатых существ, но поводов отождествлять их с Дедалом не много, разве что кроме ларнака из Армени, который, кстати, можно во всех деталях рассмотреть в Археологическом музее в Ретимно, что я и сделала в последнее свое пребывание на Крите. Андреев выдвигает предположение, что на ларнаке, в соответствие с его предназначением быть вместилищем человеческих останков при захоронении, изображен загробный мир с рекой или морем, отделяющим мир живых от мира мертвых. Есть здесь образ некоего «Харона», похожего на привратника существа с лабрисом в руках, но наибольший интерес представляет парящая над всей сценой фигура с странно изображенными, явно искусственными, зажатыми в руках крыльями. Это еще одна ниточка к Дедалу, единственному из всех крылатых персонажей греческих мифов, который изготовил крылья собственными руками.
И, вслед за Андреевым, мне кажется логичным допущение, что представление о Дедале — архитекторе и строителе Лабиринта — вполне могло возникнуть в результате произвольного рационалистического переосмысления первоначальной основной функции этого древнего критского божества — функции, как говорили греки, психагога или проводника душ в царство мертвых.
Активное участие Дедала в центральном эпизоде мифа о Тесее и Минотавре позволяет предположить, что его минойско-микенский прототип играл важную роль не только в сфере заупокойного культа, но также и в тесно связанной с ней сфере переходных обрядов или инициации. Чудесное спасение Тесея и прибывших вместе с ним на Крит афинян, их возвращение из заколдованного обиталища Минотавра, откуда еще никто и никогда не возвращался, — сам этот сюжетный мотив архетипически несомненно восходит к обрядам именно такого рода.
Дополнительным подкреплением «птичьего» образа проводника душ может стать зафиксированное многими этнографами наблюдение за шаманскими обрядами, в которых ищущий контакта с «верхним миром» добивается сходства с птицей, используя в своем костюме перья. Изготовление волшебных крыльев в истории Дедала дает основание предполагать, что черты шамана — проводника душ — уже изначально были органически слиты в его образе с чертами искусного мастера — изобретателя всяких диковинок, в основном предметов, наделенных особой магической силой.

На волне гендерных праздников, расскажу немного о самой что ни на есть «защитнической» теме — минойском и микенском оружии. Пока это будет просто введение в тему, потому что большинство видов вооружения стоят отдельного разбора.
Вообще проблема войны в минойском мире, как и многие другие аспекты изучения этой культуры, до недавнего времени в научной литературе рассматривалась несколько однобоко. Вслед за очарованным минойцами Артуром Эвансом (британским археологом, раскопавшем в начале XX века Кноссос) многие исследователи придерживались «пацифистской» теории, во главу угла которой ставилось отсутствие на Крите мощных военных укреплений как признак некоей особенной миролюбивости минойцев. Считалось, что незначительное количество батальных сцен в минойском искусстве также подтверждает тезисы Эванса о высокоразвитой культуре торговцев и дипломатов.
Современная историческая наука не так радикальна и всё чаще на конференциях, в докладах и статьях можно услышать о том, что минойцы, несомненно, должны были воевать, причем весьма немало, чтобы установить контроль над столь обширным регионом как Эгеида. Чего только должно было стоить искоренение пиратства на важнейших торговых путях. Например, Barry P.C. Molloy, археолог из университета Шеффилда, проводивший в последние годы активные изыскания на Крите, считает, что именно здесь можно найти самые ранние образцы вооружения, которое доминировало в Европе вплоть до средневековья, а именно мечи, металлические боевые топоры, щиты, копья и, вероятно, доспехи.
Археологи находят все больше подтверждений того, что вопросы войны были актуальны для минойцев также, как для всех цивилизаций бронзового века. Например, в 2010 году в ходе раскопок в Гурнии на севере Крита, помимо развитой городской инфраструктуры (60 близко расположенных друг к другу домов, корабельный склад и небольшой дворец в центре города) были найдены серьезные фортификационные сооружения. Город защищали две линии стен толщиной от 27 до 2 метров в зависимости от места расположения с башнями и бастионами. Стены имели каменное основание, а выше были сделаны из глиняных кирпичей. Защитники крепости, засевшие на стенах, судя по всему, использовали луки и пращи и могли обрушить на врагов град стрел и камней. В захоронениях Гурнии найдено большое количество оружия, свидетельствующее о том, что военное дело было особенно важным для местных жителей.
На Крите находят действительно немало оружия: мечи, кинжалы и стрелы и защитное снаряжение, такие как шлемы. Хотя собственно минойского значительно меньше чем более позднего, микенского. Тем более интересен вопрос о том, был ли Крит завоеван «варварами с материка» или пал после разрушительного землетрясения и цунами, пришедшего со стороны Санторини в промежутке между 1642 и 1540 годами до н.э., но это вопрос для отдельного обсуждения. В данном контексте стоит лишь оговориться, что, судя по музейным экспозициям, ритуального минойского оружия в распоряжении археологов больше, чем боевого, и гигантские лабрисы хоть и внушают некоторый трепет, для военных действий не приспособлены. Например, как множество топоров из пещеры Аркалдохори и Кноссоса.
Что действительно интересно, так этотшлемы из бивней дикого кабана — уникальная конструкция, перенятая затем и микенцами. Отполированные, подогнанные по размеру клыки пришивались на кожаную основу. Именно такой шлем описывается Гомером в «Иллиаде»:
Вождь Мерион предложил Одиссею и лук и колчан свой,
Отдал и меч; на главу же надел Лаэртида героя
Шлем из кожи; внутри перепутанный часто ремнями,
Крепко натянут он был, а снаружи по шлему торчали
Белые вепря клыки, и сюда и туда воздымаясь
В стройных, красивых рядах; в середине же фетром подбит он.

Минойские бронзовые мечи также отнюдь не декоративные и вполне передовые для той исторической эпохи: обоюдоострые, с мощными рукоятками, нередко искусно отделанные. Щиты в форме восьмерки, изображения которых и даже модели из кости находят во всех минойских дворцах, вызывают больше вопросов в силу своей массивности, но, возможно, рабочие боевые модели были функциональны в определенных видах схваток, например, для защиты от лучников. Микенцы же были не менее искушенными в военном деле и к тому же у них было несомненное преимущество в виде боевых колесниц, неизвестных минойцам. В континентальной Греции, в одном из микенских захоронений Дендры, также были найдены поразительные кованые многосоставные доспехи из бронзовых платин, удивительно прогрессивные для того времени.
Но важно сказать, что минойское военное дело, несомненно, было теснейшим образом связано с морскими походами, о чем наглядно свидетельствуют, например, фрески из Акротири. Военные корабли скорее всего было основой минойской боевой мощи, и именно утрата флота после извержения Санторинского вулкана стала тем необратимым катастрофическим событием, приведшим к гибели и последующему долгому забвению этой цивилизации.

Крито-микенской оружие

За последние пару дней с большим удовольствием прочитала книгу Мишеля Пастуро «Синий» — отличный нонфикшн о том, как изменялось значение этого цвета в европейской культуре от Древнего Рима и Средневековья до наших дней. Замечу, что попутно узнаешь бездну информации о том, как вообще складывалась цветовая палитра не только в искусстве, но и в повседневной жизни. Например, Пастуро пишет, что в Риме «Голубые глаза считались чуть ли не физическим недостатком. У женщины они свидетельствовали о склонности к пороку; голубоглазый мужчина считался женоподобным, похожим на варвара и попросту смешным. И, разумеется, в театре эта особенность внешности часто использовалась для создания комических персонажей». Обилие сюжетов поражает воображение. Средневековый накал страстей между торговцами мареной (растением, из которого производят красную краску) и торговцами вайдой (из которого производят синюю) мог бы стать основой для напряженной кинодрамы: «В Тюрингии торговцы мареной однажды даже просят витражных мастеров изобразить чертей в синих одеждах, чтобы дискредитировать новую моду. А севернее, в Магдебурге, крупнейшем центре торговли мареной во всей Германии и в славянских странах, на фресках, украшающих стены храма, уже не черти, а сам ад, обитель скорби и плача, изображен в синих тонах: вот как важно было дискредитировать модный цвет». Короче, очень рекомендую, а ведь еще у Пастуро есть «Черный» и «Зеленый» — уже закачала в читалку, предвкушаю=)
Только, конечно, меня же с моей фанатичной колокольни немного расстроило беглое упоминание о том, что дескать в Древней Греции синий особенно не котировался и вообще не то чтобы часто встречался. А как же минойские фрески? Там синий цвет занимает очень важное положение. Скорее всего, именно с помощью синего цвета художники давали зрителям понять, что изображают не реальные бытовые сцены, а пространство священного, неземного бытия. Голубые птицы, обезьяны, собирающие шафран, голубые одеяния богинь или жриц, воды полноводной реки, даже цвет почвы, показанной как бы в разрезе, необычайно синий.
И до кучи, возмущусь тем, как Пастуро трактует значение синего цвета в Древнем Египте: «Египтяне, как и другие народы Ближнего и Среднего Востока, верили, что синий цвет приносит благополучие и отгоняет злые силы. Его использовали в погребальных ритуалах, чтобы он мог стать защитой усопшему в загробном мире». Прискорбное упрощение. Процитирую для сравнения В.В.Солкина, современного египтолога-популяризатора: «Синий и голубой - подобие необъятных небес и бесконечных вод предвечного океана Нуна, символизировал жизнь, возрождение и благодатные разливы Нила. Голубого цвета были перья у священной птицы Бену и плоть вселенского бога Амона-Ра. Хесбедж воплощал собой священные волосы богов и был посвящен богу Тоту» — бездна смысла, короче, и это так, в двух словах.
В общем, Пастуро, конечно, рулит, но в своем европейском поле, о чем, правда, честно оговаривается в предисловии, и в любом случае, ужасно благодарна ему за такой обобщающий труд.

Вчера буквально проглотила за ночь всё содержимое телеграм-канала «Внутренняя Ирландия. Нуль-родина» https://t.me/inner_ireland замечательной Шаши Мартыновой, и, как принято говорить, много думала. Во-первых, канал наполнен мыслями очень чуткого к жизни и её красоте человека, а это всегда немного завораживает. Любой, кому небезразлична культура и литература Ирландии будет раз и навсегда очарован (а если вдруг успеете очароваться до завтра, айда на её лекцию в ЗИЛе http://zilcc.ru/afisha/5766.html, я пойду). Но помимо этого, Шаши вербализировала очень важную для меня мысль, которую до того мне не удавалось нащупать. Для себя она определила Ирландию как нуль-родину, как место, которое очень хочется и можется «любить как прибежище» и где «сердце успокоилось», и это не имеет отношения к пресловутым корням в смысле генетики. Из этого рождается желание исследовать и познавать объект любви, но не препарировать со строгой научной меркой, а скорее аккуратно, деликатно приближаться к каким-то важным, определяющим его (и в итоге на самом деле твою собственную) суть вещам.
Это очень созвучно чувству, которое определяет мой интерес к Греции, причем самой что ни на есть древней, в смысле минойской. Хотя моя проблема или наоборот радость в том, что я не могу назвать современную Грецию своей нуль-родиной. Я часто там бываю, на Крите и даже в Афинах мне хорошо и комфортно как нигде, но я намного чаще ищу там следы «давно минувших дней», нежели стремлюсь влиться и слиться с современной её жизнью.
А происходит так потому, что сфера моего интереса всё равно замыкается на русской культуре. То есть, например, пытаясь разобраться в вопросе откуда есть пошел образ лабиринта в контексте культуры общечеловеческой, я переношу обретенное (или нет) знание на себя, на свой язык и культурную традицию, хотя её, несомненно, считаю частью значительно большего, как минимум общеевропейского поля смыслов. Вот читаю я давеча «Петровых в гриппе», а там, понимаешь ли: «– Надо было его заранее растравить, – ответил Игорь, – чтобы он, знаешь, бесился, как Минотавр в своем лабиринте. Игорь опять приотпустил пакет и показал одной рукой и скорчившейся гримасой Минотавра в бешенстве». Это два русских мужика едут в такси пить водку к другому русскому мужику, профессору философии, а до этого они в катафалке с трупом пили, прям на гробу, ага. Откуда, почему? Потому что все эти Ариадны с минотаврами в нас засели намертво, хоти мы этого или нет, в общем, это как с девушкой и провинцией из расхожего анекдота, архетипы-с.
Оно же везде, где не копни, особенно вот так, на языке, в языке. Тут вообще бездонная бездна интересных штук, о чем, например, чудесный лингвист Владимир Викторович Колесов говорит в «Мудрости слова». Ведь церковнославянский язык, наложившийся на собственно русский, это было не только калькирование слов, но и искусственное перенесение на русскую почву массы принципиальных терминов, понятий, фигур, ролей, сюжетов, возникших от минойцев и Платона до Вселенских соборов и сложнейшей православной теологии. То есть вот так с нахрапу греко-платоническое мышление надеваем на древних наших русичей, а потом на этой почве возникает такой синтез, что до сих пор лингвисты голову ломают, а мы ничего, пользуемся.
Я это всё к чему: мне копаться в том, кто жеж первый начал рисовать меандры где ни попадя интересно потому, что этими меандрами большая часть зданий в стиле классицизма в Москве, Питере и далее везде на просторах нашей родины разрисована, а не просто само по себе как исторический курьез. Симптомов без болезни, знаете ли, не бывает, а в таком случае у нас у всех можно диагностировать весьма запущенный случай грекозависимости, и я не одна такая, с прибабахом=)