По его щекам текли слезы, все тело было сковано. Дазай испытывал дикий стыд и отвращение к самому себе. А та самая маска хладнокровия и безразличия, которую Осаму носил все эти годы, треснула. Только в этот раз она не просто сломалась, её сорвали, растоптали и пустили по кругу.
Сейчас холодные руки сжимали его волосы, задавая свой темп. Шатен не пытался понять чьи руки это были, он сбился со счету времени и людей, единственное что он помнил - первым был Чуя, последним - Достоевский.
Он перестал сопротивляться, даже не пытался как то острить... ибо сил просто не было. Осаму сидел на холодном полу, все внутри сжималось в комок, пока его тело переходило из рук в руки, словно он даже не человек, а какая то вещь.
Тошнота подкатывала в горлу с каждым новым толчком, на губах чувствовался вкус соли, и нет, это не вкус чужого пота, это были его слезы.
Чуя грубо откинул челку с лица Дазая, заставляя того открыть мокрые, наполненные отвращением глаза.
— Оу, вы только посмотрите на это, Осаму Дазай плачет? - Чуя усмехнулся, в его смехе не было радости, лишь ненависть и похоть.
— Хватит с него. - лениво отозвался Фёдор. Он уже не участвовал во всем процессе, просто наблюдал, это было гораздо интереснее.
Вскоре в комнате стало тихо. Чуя и Фёдор ушли перекурить, а Акутагава кажется направился в сторону кухни.
Шатен все еще сидел на полу, опустив голову. Его горло саднило так, словно его драли наждаком, он пытался успокоить сбитое дыхание, прийти в себя, но слезы все ровно прорывались сквозь ресницы, скатываясь по щекам.