𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒪𝒹𝒶𝓈𝒶𝓀𝓊
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
1✍2😈2🕊1🐳1🍾1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
тачигины любимые, сегодня без стекла 🥱
4🔥2💘2❤1🐳1🍾1😈1💅1
𝒢𝒾𝓃 × 𝒯𝒶𝒸𝒽𝒾𝒽𝒶𝓇𝒶
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
балую тачигинами вас
❤2🍾2💘2🔥1😭1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
я вспомнила что среди вас есть любители соукоку, вот вам 🥱
❤2🔥2😈2💘2
Хед на Достацу!!
давно я хедов не писала...
Когда Ацуши и Фёдор съехались, Ацуши очень переживал что будет мешать Достоевскому спать из-за своих кошмаров. Он уходил спать в другую комнату, Фёдор всегда приходил к нему или тащил обратно в кровать. 😭
давно я хедов не писала...
💅3🐳2😈2💘1
𝒟ℴ𝓈𝓉ℴℯ𝓋𝓈𝓀𝓎 × 𝒜𝓉𝓈𝓊𝓈𝒽𝒾
В пятницу Ацуши стоял перед дверью кабинета ровно за пять минут до назначенного времени. Он выучил всё. От корки до корки. Но ладони всё равно вспотели. Парень толкнул дверь и замер.
Кабинет был залит мягким светом настольной лампы. Шторы затянуты, за окном уже сгущались сумерки, и белый снег за стеклом казался теперь не холодным, а таинственным, словно в кабинете Достоевского был свой, отдельный мир. Сам Фёдор сидел не за столом, а в кресле у окна, с книгой в руках, в чёрном свитере с высоким воротом, отчего его бледная кожа и темные волосы казались почти призрачными. Он поднял взгляд на вошедшего, и уголки его губ дрогнули.
— Накаджима. — Протянул он, откладывая книгу. — Вы пришли.
— Я… я пришёл, — выдохнул Ацуши и сделал шаг вперёд. Он специально надел сегодня белую рубашку и тёмные брюки – хотелось выглядеть серьёзно. Но под взглядом Фёдора почувствовал себя таким же беспомощным, как на первой лекции.
— Садитесь, — Фёдор кивнул на стул перед столом, но сам не двинулся с места. Он остался в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на Ацуши как на забавную диковинку.
— Начнём. — Достоевский задал первый вопрос.
Ацуши открыл рот. Он знал ответ. Он повторял его три часа вчера вечером. Но сейчас он смотрел на длинные пальцы Фёдора, которые лениво перебирали край свитера, и в голове было пусто.
— Э… ну… — он замялся, чувствуя, как краснеют щёки. — Смысл цитаты в том, что… что каждый человек…
Фёдор чуть наклонил голову, и прядь черных волос упала ему на глаз. Он улыбнулся – мягкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Ацуши подкашивались колени.
— Оговорка? — спросил Достоевский, и в голосе его слышалась насмешка — Вы опять не готовы?
— Нет! То есть да! То есть я готов! — Ацуши вскочил, упёрся ладонями в стол и наклонился вперёд. — Я просто… вы…
Он осекся. Фёдор поднялся из кресла и медленно, как хищник, приблизился к столу. Остановился напротив Ацуши, разделяемые лишь деревянной преградой.
— Я? — переспросил он тихо.
Ацуши сглотнул. Сердце колотилось так, что казалось его слышно в тишине кабинета. Он видел сейчас глаза Фёдора вблизи – тёмные и глубокие, в них не было холода. Только любопытство. И что-то ещё, отчего воздух стал тягучим.
— Вы… отвлекаете, — выдохнул Накаджима, и голос сорвался на шёпот. — Когда вы на меня так смотрите… я забываю всё.
Фёдор медленно обогнул стол. Он приблизился вплотную – так, что студент чувствовал исходящий от него запах чая с мёдом и старой бумаги. Достоевский взял его за подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Накаджима, — произнёс он, и в голосе исчезла вся прежняя насмешка. Осталась только бархатная, опасная нежность. — Вы думаете, я ничего не понимаю?
Ацуши не мог дышать. Он лишь покачал головой, глядя в эти глаза как заворожённый.
— Я хочу, — Фёдор наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — чтобы вы приходили снова. И снова. Вы даже не представляете, как я ждал этой пятницы.
Ацуши всхлипнул – не от страха, а от того, что его сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его ладони сами собой легли на грудь Фёдора, сжимая тёплый чёрный свитер.
— Зачёт? — прошептал он глупо.
Фёдор усмехнулся, и в этом смехе не было жестокости.
— Зачёт, — выдохнул он и поцеловал Ацуши – мягко, почти невесомо, пробуя, спрашивая.
Ацуши ответил, и в этот момент за окном медленно падал белый снег, а в кабинете горела одна единственная лампа, освещая их двоих.
Продолжение к зарисовке!!
В пятницу Ацуши стоял перед дверью кабинета ровно за пять минут до назначенного времени. Он выучил всё. От корки до корки. Но ладони всё равно вспотели. Парень толкнул дверь и замер.
Кабинет был залит мягким светом настольной лампы. Шторы затянуты, за окном уже сгущались сумерки, и белый снег за стеклом казался теперь не холодным, а таинственным, словно в кабинете Достоевского был свой, отдельный мир. Сам Фёдор сидел не за столом, а в кресле у окна, с книгой в руках, в чёрном свитере с высоким воротом, отчего его бледная кожа и темные волосы казались почти призрачными. Он поднял взгляд на вошедшего, и уголки его губ дрогнули.
— Накаджима. — Протянул он, откладывая книгу. — Вы пришли.
— Я… я пришёл, — выдохнул Ацуши и сделал шаг вперёд. Он специально надел сегодня белую рубашку и тёмные брюки – хотелось выглядеть серьёзно. Но под взглядом Фёдора почувствовал себя таким же беспомощным, как на первой лекции.
— Садитесь, — Фёдор кивнул на стул перед столом, но сам не двинулся с места. Он остался в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на Ацуши как на забавную диковинку.
— Начнём. — Достоевский задал первый вопрос.
Ацуши открыл рот. Он знал ответ. Он повторял его три часа вчера вечером. Но сейчас он смотрел на длинные пальцы Фёдора, которые лениво перебирали край свитера, и в голове было пусто.
— Э… ну… — он замялся, чувствуя, как краснеют щёки. — Смысл цитаты в том, что… что каждый человек…
Фёдор чуть наклонил голову, и прядь черных волос упала ему на глаз. Он улыбнулся – мягкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Ацуши подкашивались колени.
— Оговорка? — спросил Достоевский, и в голосе его слышалась насмешка — Вы опять не готовы?
— Нет! То есть да! То есть я готов! — Ацуши вскочил, упёрся ладонями в стол и наклонился вперёд. — Я просто… вы…
Он осекся. Фёдор поднялся из кресла и медленно, как хищник, приблизился к столу. Остановился напротив Ацуши, разделяемые лишь деревянной преградой.
— Я? — переспросил он тихо.
Ацуши сглотнул. Сердце колотилось так, что казалось его слышно в тишине кабинета. Он видел сейчас глаза Фёдора вблизи – тёмные и глубокие, в них не было холода. Только любопытство. И что-то ещё, отчего воздух стал тягучим.
— Вы… отвлекаете, — выдохнул Накаджима, и голос сорвался на шёпот. — Когда вы на меня так смотрите… я забываю всё.
Фёдор медленно обогнул стол. Он приблизился вплотную – так, что студент чувствовал исходящий от него запах чая с мёдом и старой бумаги. Достоевский взял его за подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Накаджима, — произнёс он, и в голосе исчезла вся прежняя насмешка. Осталась только бархатная, опасная нежность. — Вы думаете, я ничего не понимаю?
Ацуши не мог дышать. Он лишь покачал головой, глядя в эти глаза как заворожённый.
— Я хочу, — Фёдор наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — чтобы вы приходили снова. И снова. Вы даже не представляете, как я ждал этой пятницы.
Ацуши всхлипнул – не от страха, а от того, что его сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его ладони сами собой легли на грудь Фёдора, сжимая тёплый чёрный свитер.
— Зачёт? — прошептал он глупо.
Фёдор усмехнулся, и в этом смехе не было жестокости.
— Зачёт, — выдохнул он и поцеловал Ацуши – мягко, почти невесомо, пробуя, спрашивая.
Ацуши ответил, и в этот момент за окном медленно падал белый снег, а в кабинете горела одна единственная лампа, освещая их двоих.
❤2🐳2😈2🍾1💘1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Кунизаев вот давно не было, почему.
3😈5🔥2🍾2💘2
Ивент•Спичка!!
заставили очень жестокими манипуляциями
🍾4😈3
ℛ𝒶𝓂𝓅ℴ × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на траве кружево теней. Чуя навел объектив на скамью, где воробьи дрались за крошку, и тут в кадр ворвался он. Смех, Чуя услышал его даже сквозь шум ветра. Парень в смешном берете и с пакетом печенья в руках запрокинул голову, щурясь на солнце. Его очки съехали на кончик носа, а улыбка была настолько беззащитной и яркой, что Чуя нажал на спуск, не думая. Щелчок. Мгновение чистой, нерастраченной радости застыло на плёнке.
Чуя опустил камеру, чувствуя себя почти вором. Парень, заметив вспышку, лишь подмигнул ему через всю аллею и махнул рукой, будто старому другу. Чуя смутился, сунул фотоаппарат в рюкзак и ушел.
На следующий день Чуя спускался в метро. Душный гул поездов, мелькание лиц, сливающихся в серую массу. Он прислонился к колонне, перематывая пленку, и поднял глаза.
Тот самый парень стоял напротив, у края платформы. Но мир вывернулся наизнанку. Плечи его вздрагивали, а по щекам текли слезы, которые он даже не пытался вытереть. Он смотрел в никуда, в темноту тоннеля, откуда с нарастающим гулом вылетал состав. В его руке был зажат смятый билет, и весь его вид кричал о такой вселенской тоске, что у Чуи перехватило дыхание.
Чуя подошёл к Рампо, выдернул руку из кармана куртки и с силой сжал запястье незнакомца – так, что тот споткнулся и отшатнулся назад, прямо в грудь Чуи, подальше от черной черты.
— Ты псих? — выдохнул парень, обернувшись. Глаза – все еще мокрые, но теперь в них вспыхнул гнев, живой, горячий. — Отвали!
Чуя не отпустил. Он наклонился к самому уху и сказал тихо, почти ласково:
— Ну давай. Злись. Это лучше, чем смотреть в пустоту.
Парень дернулся, пытаясь высвободиться, но Чуя держал крепко – хватка уличного драчуна, переквалифицировавшегося в фотографы.
— Ты вообще кто такой? — голос дрогнул, злость начала трескаться. — Ты не имеешь права...
— А у меня есть вот это, — Чуя свободной рукой достал из кармана распечатанный снимок. Тот самый. Смех в парке. Солнце на волосах. Лицо, которое не знало горя.
Парень замер. Уставился на фотографию, и его дыхание сбилось.
— Откуда... — Прошептал Эдогава, и в голове тут же всплыл тот день.
— Я тебя там снял. А здесь увидел – и не узнал, — Чуя сунул снимок ему в ладонь, а сам наконец отпустил запястье. — Это ты. Настоящий. А то, что сейчас – Не твой кадр.
Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Но через три шага услышал сзади:
— Подожди!
Чуя остановился, сунув руки в карманы.
— Ты даже не спросил, как меня зовут, — сказал парень, догоняя. В голосе была хрипотца, но уже без прежней тоски.
— Зачем? — пожал плечами Чуя.
Парень хмыкнул – нервно, но уже теплее. Он повертел в пальцах снимок, рассматривая себя со стороны, будто видел впервые.
— Эдогава Рампо, — сказал он вдруг, поднимая глаза. В них больше не было той пустоты, только любопытство – острое, почти детское. — А ты?
Чуя невольно улыбнулся. Этот голос – теперь живой, с насмешливыми нотками, звучал совсем иначе. И Чуя поймал себя на том, что хочет слышать его снова.
— Накахара Чуя, — ответил он, чуть наклонив голову. — Но для тебя – просто Чуя.
Рампо моргнул, и на его лице расцвела улыбка – та самая, с фотографии. Только теперь она была направлена на Чую. И от этого стало как-то не по себе.
— Просто Чуя, значит, — протянул Рампо, делая шаг ближе. Между ними теперь было меньше метра. — А ты знаешь, что, когда ты меня схватил, ты испугался. За меня. — Он наклонил голову набок, изучая. — Почему?
Чуя почувствовал, как к щекам приливает кровь. Почему этот тип так смотрит? Словно сканирует, проникает под кожу.
— Потому что идиотов вроде тебя жалко, — буркнул он, пряча взгляд. — Иди домой, Эдогава.
Но он не уходил. И Рампо это заметил. Он шагнул еще ближе – теперь их разделяли сантиметры, и Чуя мог разглядеть влажные дорожки от слез на его щеках, застывшую каплю на ресницах. Хотелось стереть большим пальцем. Медленно. Осторожно.
Чуя сжал кулаки, заставляя себя не протянуть руку. Что за ерунда? Он же не подросток, чтобы терять голову от первого встречного с мокрыми глазами.
Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на траве кружево теней. Чуя навел объектив на скамью, где воробьи дрались за крошку, и тут в кадр ворвался он. Смех, Чуя услышал его даже сквозь шум ветра. Парень в смешном берете и с пакетом печенья в руках запрокинул голову, щурясь на солнце. Его очки съехали на кончик носа, а улыбка была настолько беззащитной и яркой, что Чуя нажал на спуск, не думая. Щелчок. Мгновение чистой, нерастраченной радости застыло на плёнке.
Чуя опустил камеру, чувствуя себя почти вором. Парень, заметив вспышку, лишь подмигнул ему через всю аллею и махнул рукой, будто старому другу. Чуя смутился, сунул фотоаппарат в рюкзак и ушел.
На следующий день Чуя спускался в метро. Душный гул поездов, мелькание лиц, сливающихся в серую массу. Он прислонился к колонне, перематывая пленку, и поднял глаза.
Тот самый парень стоял напротив, у края платформы. Но мир вывернулся наизнанку. Плечи его вздрагивали, а по щекам текли слезы, которые он даже не пытался вытереть. Он смотрел в никуда, в темноту тоннеля, откуда с нарастающим гулом вылетал состав. В его руке был зажат смятый билет, и весь его вид кричал о такой вселенской тоске, что у Чуи перехватило дыхание.
Чуя подошёл к Рампо, выдернул руку из кармана куртки и с силой сжал запястье незнакомца – так, что тот споткнулся и отшатнулся назад, прямо в грудь Чуи, подальше от черной черты.
— Ты псих? — выдохнул парень, обернувшись. Глаза – все еще мокрые, но теперь в них вспыхнул гнев, живой, горячий. — Отвали!
Чуя не отпустил. Он наклонился к самому уху и сказал тихо, почти ласково:
— Ну давай. Злись. Это лучше, чем смотреть в пустоту.
Парень дернулся, пытаясь высвободиться, но Чуя держал крепко – хватка уличного драчуна, переквалифицировавшегося в фотографы.
— Ты вообще кто такой? — голос дрогнул, злость начала трескаться. — Ты не имеешь права...
— А у меня есть вот это, — Чуя свободной рукой достал из кармана распечатанный снимок. Тот самый. Смех в парке. Солнце на волосах. Лицо, которое не знало горя.
Парень замер. Уставился на фотографию, и его дыхание сбилось.
— Откуда... — Прошептал Эдогава, и в голове тут же всплыл тот день.
— Я тебя там снял. А здесь увидел – и не узнал, — Чуя сунул снимок ему в ладонь, а сам наконец отпустил запястье. — Это ты. Настоящий. А то, что сейчас – Не твой кадр.
Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Но через три шага услышал сзади:
— Подожди!
Чуя остановился, сунув руки в карманы.
— Ты даже не спросил, как меня зовут, — сказал парень, догоняя. В голосе была хрипотца, но уже без прежней тоски.
— Зачем? — пожал плечами Чуя.
Парень хмыкнул – нервно, но уже теплее. Он повертел в пальцах снимок, рассматривая себя со стороны, будто видел впервые.
— Эдогава Рампо, — сказал он вдруг, поднимая глаза. В них больше не было той пустоты, только любопытство – острое, почти детское. — А ты?
Чуя невольно улыбнулся. Этот голос – теперь живой, с насмешливыми нотками, звучал совсем иначе. И Чуя поймал себя на том, что хочет слышать его снова.
— Накахара Чуя, — ответил он, чуть наклонив голову. — Но для тебя – просто Чуя.
Рампо моргнул, и на его лице расцвела улыбка – та самая, с фотографии. Только теперь она была направлена на Чую. И от этого стало как-то не по себе.
— Просто Чуя, значит, — протянул Рампо, делая шаг ближе. Между ними теперь было меньше метра. — А ты знаешь, что, когда ты меня схватил, ты испугался. За меня. — Он наклонил голову набок, изучая. — Почему?
Чуя почувствовал, как к щекам приливает кровь. Почему этот тип так смотрит? Словно сканирует, проникает под кожу.
— Потому что идиотов вроде тебя жалко, — буркнул он, пряча взгляд. — Иди домой, Эдогава.
Но он не уходил. И Рампо это заметил. Он шагнул еще ближе – теперь их разделяли сантиметры, и Чуя мог разглядеть влажные дорожки от слез на его щеках, застывшую каплю на ресницах. Хотелось стереть большим пальцем. Медленно. Осторожно.
Чуя сжал кулаки, заставляя себя не протянуть руку. Что за ерунда? Он же не подросток, чтобы терять голову от первого встречного с мокрыми глазами.
🍾2💘2
— Я не пойду, — спокойно сказал Рампо, будто читая его мысли. — Ты мне помог. Теперь я твоя ответственность. — Он улыбнулся уже почти нахально. — К тому же, я хочу посмотреть, какие ещё кадры ты делаешь.
— Это была случайность, — процедил Чуя, чувствуя, как голос садится. — Ты просто оказался в кадре.
— Врёшь, — легко отозвался Рампо. И коснулся пальцами плеча Чуи — коротко, едва ощутимо. — Ты искал красоту. И нашёл. А теперь, — он поднес снимок к губам, будто целуя, — я не отпущу тебя, пока ты не покажешь мне все свои фотографии. Договорились?
Чуя смотрел в эти ясные, ещё влажные, но уже шаловливые глаза и понимал, что попал.
— Ты невыносим, — выдохнул Чуя, но уголок его губ дрогнул в ответной улыбке. — Идём. Кофе напою. Показываю фото – и валишь по своим делам.
Он развернулся и зашагал к выходу, слыша сзади лёгкие шаги и сбившееся дыхание Рампо. И понял, что улыбается как дурак. Впервые за долгое время.
— Это была случайность, — процедил Чуя, чувствуя, как голос садится. — Ты просто оказался в кадре.
— Врёшь, — легко отозвался Рампо. И коснулся пальцами плеча Чуи — коротко, едва ощутимо. — Ты искал красоту. И нашёл. А теперь, — он поднес снимок к губам, будто целуя, — я не отпущу тебя, пока ты не покажешь мне все свои фотографии. Договорились?
Чуя смотрел в эти ясные, ещё влажные, но уже шаловливые глаза и понимал, что попал.
— Ты невыносим, — выдохнул Чуя, но уголок его губ дрогнул в ответной улыбке. — Идём. Кофе напою. Показываю фото – и валишь по своим делам.
Он развернулся и зашагал к выходу, слыша сзади лёгкие шаги и сбившееся дыхание Рампо. И понял, что улыбается как дурак. Впервые за долгое время.
🍾3💘3😨2😈1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
грустные моризаи для спички
Моя любимая силентиум и мой любимый дост, я искренне извиняюсь за своё непослушание. Но если бы я не сделала их сегодня, идея бы пропала... (
❤3💘3💅2🍾1