𝒮𝒾ℊ𝓂𝒶 × 𝒜ℊ𝓃ℯ𝓈
Сигма стоял у плиты и следил за чайником, хотя тот уже давно закипел. Он волновался. Не потому, что ждал чего-то особенного, просто ему нравилось, когда всё идеально. Чай нужной температуры, печенье на тарелочке, салфетки аккуратно разложены. Агнес заслуживала уюта. Она всегда такая напряжённая, словно ждёт удара со спины. Сегодня он хотел, чтобы она просто отдохнула.
В дверь постучали. Три коротких, резких удара. Сигма улыбнулся – её стиль.
— Открыто! — крикнул он, поправляя одежду.
Агнес вошла, и воздух в комнате будто сгустился. Чёрное платье с вырезом, туфли на каблуках, волосы мягко спадают на плечи. От неё пахло дорогими духами – с ноткой дыма и вишни. Сигма открыл рот, чтобы сказать, как она красиво выглядит, но слова застряли в горле, когда он заметил кружевной край, выглядывающий из выреза.
— Проходи, — выдавил он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я чай заварил. Зелёный, ты любишь такой да..?
Агнес скользнула по комнате взглядом. Чисто, аккуратно, на столе две кружки и вазочка. Диван застелен пледом. На полках книги. Всё дышало спокойствием, которое она не умела принимать.
— Люблю, — коротко ответила она, садясь на диван.
Сигма сел на противоположный край, оставляя между ними приличное расстояние. Он налил чай, подвинул печенье. Агнес взяла кружку, сделала глоток и посмотрела на него поверх края. Он не сводил с неё глаз – но не так, как другие. Не с голодным, оценивающим взглядом. Он просто смотрел, как будто хотел убедиться, что ей тепло, что ей комфортно.
— Вкусно? — спросил он, в его голосе звучала только искренняя надежда.
— Вкусно, — ответила она и отставила кружку.
Тишина повисла в комнате. Агнес ждала. Она привыкла, что приглашения "на чай" – это лишь ширма. За ней всегда следовало что-то большее. Она готовилась к этому – именно поэтому надела кружево, именно поэтому так тщательно выбирала платье. Она была готова сыграть роль, которую от неё ждали. Но Сигма просто сидел и смотрел на свои руки.
— Сигма, — начала она, и голос прозвучал жёстче, чем она планировала.
Он поднял глаза. Настороженный, как кролик.
— Ты действительно пригласил меня… просто попить чай?
Сигма моргнул. Задумался. Потом искренне удивился.
— А что ещё?
Агнес подалась вперёд, и кружево неприятно впилось в кожу под платьем.
— Обычно, когда парень зовёт девушку к себе домой вечером, он подразумевает нечто большее, — сказала она, и в голосе мелькнула едва заметная усталость.
Сигма несколько секунд переваривал её слова. Потом до него дошло, и его лицо стало пунцовым.
— А... — выдохнул он. — Я… Нет. То есть, я не… Я правда просто хотел чаю. Ну, и чтобы ты отдохнула. Ты последнее время такая нервная… Я думал, тебе будет приятно посидеть в тишине...
— Без продолжения? — уточнила она, и в её голосе промелькнула усмешка.
— Без продолжения! — резко подтвердил Сигма. — Я вообще не думал про… то есть, я думал, но не в смысле… Короче, я просто хотел, чтобы тебе было хорошо.
Агнес опустила взгляд на своё платье. На кружево, которое сейчас казалось таким глупым. Она выдохнула – медленно, с облегчением.
— Ну хорошо, — сказала она и встала.
Сигма замер. Она собирается уходить?
— В таком случае, — продолжила Агнес, расстёгивая платье, — я сейчас вернусь. Это бельё ужасно неудобное. Оно впивается в спину. Если бы я знала, что это просто чай, я бы никогда не надела это.
Сигма отвернулся к стене так резко, что хрустнула шея.
— Можешь взять мою футболку! — выпалил он. — На крючке в ванной, серая. Она мягкая!
— Спасибо, — тихо сказала Агнес, и в слове прозвучала та самая нежность, которую она редко позволяла себе.
Девушка скрылась за дверью ванной, а Сигма уставился в стену и пытался унять бешено колотящееся сердце. Через пару минут она вышла в его огромной серой футболке, босиком, с распущенными волосами.
— Теперь намного лучше, — сказала она и села рядом, почти вплотную.
Агнес взяла кружку, сделала глоток и положила голову ему на плечо. Сигма осторожно выдохнул и накрыл её ладонь своей.
— Просто чай, — прошептала она, прикрывая глаза.
— Просто чай, — согласился он.
Сигма стоял у плиты и следил за чайником, хотя тот уже давно закипел. Он волновался. Не потому, что ждал чего-то особенного, просто ему нравилось, когда всё идеально. Чай нужной температуры, печенье на тарелочке, салфетки аккуратно разложены. Агнес заслуживала уюта. Она всегда такая напряжённая, словно ждёт удара со спины. Сегодня он хотел, чтобы она просто отдохнула.
В дверь постучали. Три коротких, резких удара. Сигма улыбнулся – её стиль.
— Открыто! — крикнул он, поправляя одежду.
Агнес вошла, и воздух в комнате будто сгустился. Чёрное платье с вырезом, туфли на каблуках, волосы мягко спадают на плечи. От неё пахло дорогими духами – с ноткой дыма и вишни. Сигма открыл рот, чтобы сказать, как она красиво выглядит, но слова застряли в горле, когда он заметил кружевной край, выглядывающий из выреза.
— Проходи, — выдавил он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я чай заварил. Зелёный, ты любишь такой да..?
Агнес скользнула по комнате взглядом. Чисто, аккуратно, на столе две кружки и вазочка. Диван застелен пледом. На полках книги. Всё дышало спокойствием, которое она не умела принимать.
— Люблю, — коротко ответила она, садясь на диван.
Сигма сел на противоположный край, оставляя между ними приличное расстояние. Он налил чай, подвинул печенье. Агнес взяла кружку, сделала глоток и посмотрела на него поверх края. Он не сводил с неё глаз – но не так, как другие. Не с голодным, оценивающим взглядом. Он просто смотрел, как будто хотел убедиться, что ей тепло, что ей комфортно.
— Вкусно? — спросил он, в его голосе звучала только искренняя надежда.
— Вкусно, — ответила она и отставила кружку.
Тишина повисла в комнате. Агнес ждала. Она привыкла, что приглашения "на чай" – это лишь ширма. За ней всегда следовало что-то большее. Она готовилась к этому – именно поэтому надела кружево, именно поэтому так тщательно выбирала платье. Она была готова сыграть роль, которую от неё ждали. Но Сигма просто сидел и смотрел на свои руки.
— Сигма, — начала она, и голос прозвучал жёстче, чем она планировала.
Он поднял глаза. Настороженный, как кролик.
— Ты действительно пригласил меня… просто попить чай?
Сигма моргнул. Задумался. Потом искренне удивился.
— А что ещё?
Агнес подалась вперёд, и кружево неприятно впилось в кожу под платьем.
— Обычно, когда парень зовёт девушку к себе домой вечером, он подразумевает нечто большее, — сказала она, и в голосе мелькнула едва заметная усталость.
Сигма несколько секунд переваривал её слова. Потом до него дошло, и его лицо стало пунцовым.
— А... — выдохнул он. — Я… Нет. То есть, я не… Я правда просто хотел чаю. Ну, и чтобы ты отдохнула. Ты последнее время такая нервная… Я думал, тебе будет приятно посидеть в тишине...
— Без продолжения? — уточнила она, и в её голосе промелькнула усмешка.
— Без продолжения! — резко подтвердил Сигма. — Я вообще не думал про… то есть, я думал, но не в смысле… Короче, я просто хотел, чтобы тебе было хорошо.
Агнес опустила взгляд на своё платье. На кружево, которое сейчас казалось таким глупым. Она выдохнула – медленно, с облегчением.
— Ну хорошо, — сказала она и встала.
Сигма замер. Она собирается уходить?
— В таком случае, — продолжила Агнес, расстёгивая платье, — я сейчас вернусь. Это бельё ужасно неудобное. Оно впивается в спину. Если бы я знала, что это просто чай, я бы никогда не надела это.
Сигма отвернулся к стене так резко, что хрустнула шея.
— Можешь взять мою футболку! — выпалил он. — На крючке в ванной, серая. Она мягкая!
— Спасибо, — тихо сказала Агнес, и в слове прозвучала та самая нежность, которую она редко позволяла себе.
Девушка скрылась за дверью ванной, а Сигма уставился в стену и пытался унять бешено колотящееся сердце. Через пару минут она вышла в его огромной серой футболке, босиком, с распущенными волосами.
— Теперь намного лучше, — сказала она и села рядом, почти вплотную.
Агнес взяла кружку, сделала глоток и положила голову ему на плечо. Сигма осторожно выдохнул и накрыл её ладонь своей.
— Просто чай, — прошептала она, прикрывая глаза.
— Просто чай, — согласился он.
конец долгам
😈4🍾2🕊1
𝒟ℴ𝓈𝓉ℴℯ𝓋𝓈𝓀𝓎 × 𝒜𝓉𝓈𝓊𝓈𝒽𝒾
Белый снег за окном кабинета казался Ацуши таким же холодным и равнодушным, как взгляд Достоевского, когда тот ставил очередную "неуд." в его зачетке.
— Накаджима, — голос преподавателя звучал мягко, почти ласково, но от этого по спине бежали мурашки. — Это уже четвертая ваша оговорка за семестр.
— Я исправлюсь, правда! — Ацуши вжал голову в плечи, пряча покрасневшие уши за белоснежной челкой. — Дайте мне еще одну пересдачу. Я… я выучу.
Фёдор медленно обвел пальцем край своего стола, словно рисуя невидимые линии. На самом деле он знал: Ацуши совсем не тупой. Он – гениальный, но до невозможности рассеянный. Вместо конспектов по материалу он читает ночью детективы, а на лекциях рисует в тетради всякий бред. Но смотреть, как этот неуклюжий юноша закусывает губу, пытаясь вспомнить цитату, было любимым ритуалом Фёдора.
— Хорошо, — Фёдор откинулся на спинку кресла, складывая длинные бледные пальцы в замок. — В пятницу. В это же время.
Накаджима выдохнул с облегчением, и на его лице расцвела та самая смущенная, виноватая улыбка, из-за которой Достоевский, собственно, и придумал эту систему вечных "хвостов". Он бы мог поставить зачет автоматом еще месяц назад. Но тогда он больше не увидит, как тигр мнет в руках потрепанную тетрадь, как его глаза становятся влажными от отчаяния, а потом вдруг сияют надеждой, когда препод говорит "приходите".
— До пятницы, — Фёдор чуть заметно улыбнулся, глядя, как студент пулей вылетает из кабинета, спотыкаясь о порог.
Ацуши, уже в коридоре, прижимая к груди рюкзак, прошептал самому себе:
— Он точно хочет меня отчислить…
Но в его груди почему-то бешено колотилось сердце. И он уже знал, что в пятницу снова перепутает все цитаты. Просто чтобы услышать этот бархатный, насмешливый голос и почувствовать на себе пронзительный взгляд этих красивых глаз.
Белый снег за окном кабинета казался Ацуши таким же холодным и равнодушным, как взгляд Достоевского, когда тот ставил очередную "неуд." в его зачетке.
— Накаджима, — голос преподавателя звучал мягко, почти ласково, но от этого по спине бежали мурашки. — Это уже четвертая ваша оговорка за семестр.
— Я исправлюсь, правда! — Ацуши вжал голову в плечи, пряча покрасневшие уши за белоснежной челкой. — Дайте мне еще одну пересдачу. Я… я выучу.
Фёдор медленно обвел пальцем край своего стола, словно рисуя невидимые линии. На самом деле он знал: Ацуши совсем не тупой. Он – гениальный, но до невозможности рассеянный. Вместо конспектов по материалу он читает ночью детективы, а на лекциях рисует в тетради всякий бред. Но смотреть, как этот неуклюжий юноша закусывает губу, пытаясь вспомнить цитату, было любимым ритуалом Фёдора.
— Хорошо, — Фёдор откинулся на спинку кресла, складывая длинные бледные пальцы в замок. — В пятницу. В это же время.
Накаджима выдохнул с облегчением, и на его лице расцвела та самая смущенная, виноватая улыбка, из-за которой Достоевский, собственно, и придумал эту систему вечных "хвостов". Он бы мог поставить зачет автоматом еще месяц назад. Но тогда он больше не увидит, как тигр мнет в руках потрепанную тетрадь, как его глаза становятся влажными от отчаяния, а потом вдруг сияют надеждой, когда препод говорит "приходите".
— До пятницы, — Фёдор чуть заметно улыбнулся, глядя, как студент пулей вылетает из кабинета, спотыкаясь о порог.
Ацуши, уже в коридоре, прижимая к груди рюкзак, прошептал самому себе:
— Он точно хочет меня отчислить…
Но в его груди почему-то бешено колотилось сердце. И он уже знал, что в пятницу снова перепутает все цитаты. Просто чтобы услышать этот бархатный, насмешливый голос и почувствовать на себе пронзительный взгляд этих красивых глаз.
Здравствуйте,
достацу.
спокойной ночи.
4❤3💘2✍1
𝒮𝒾ℊ𝓂𝒶 × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Дождь забарабанил по стеклу, когда Чуя вышел из душа. В комнате пахло влажной шерстью и дорогим виски, которым Сигма, судя по всему, решил согреться после рабочего дня. Управляющий казино сидел в кресле у камина, поджав ноги, и лениво перелистывал книгу в мягкой обложке.
Чуя остановился в проходе, наблюдая за ним. Рыжие волосы всё ещё отдавали влагой, капли скатывались по ключицам, но он не обращал на это внимания. Взгляд был прикован к фигуре у камина. Слишком спокойной, слишком уютной и домашней.
— И долго ты собираешься притворяться, что занят? — бросил Чуя, нарушая тишину.
Голос прозвучал резче, чем он планировал. Но Сигма лишь на мгновение замер, перелистывая страницу, а затем медленно поднял голову. Его сиреневые глаза, с мягким отблеском пламени встретились с глазами Чуи, и на губах заиграла лёгкая улыбка.
— А я и не притворяюсь, — ответил он. — Я действительно читаю. В отличие от некоторых.
Чуя фыркнул, но в его груди что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, оставляя мокрые следы на паркете, и остановился прямо перед креслом.
— Покажи хоть, что читаешь.
Сигма протянул книгу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, прохладные у Сигмы и горячие после душа у Чуи.
— "Цветы зла", — прочитал Чуя, прищурившись. — Ты серьёзно? Среди ночи читаешь такую чушь?
— А что мне ещё делать? — пожал плечами Сигма, наблюдая за тем, как Чуя держит книгу, осторожно, почти бережно, будто это не просто томик стихов, а что-то живое. — Ждать, пока ты выйдешь из душа и начнёшь критиковать абсолютно всё, начиная от моего вкуса и заканчивая тем, как я дышу?
— Я не критикую.
— Ты всегда критикуешь, — сказал Сигма, и в его голосе не было упрёка. Скорее, лёгкая усталая улыбка. — Даже сейчас, ты стоишь передо мной и уже ищешь, к чему бы придраться.
— Это потому что ты всё делаешь неправильно. — Парировал Чуя, но голос потерял остроту. Он вдруг перестал смотреть на книгу и перевёл взгляд на Сигму. На его шею, на ключицы, выглядывающие из-под свободного свитера. На то, как пламя камина играет в его волосах.
Сигма заметил этот взгляд. И вместо того чтобы отвести глаза, он чуть склонил голову, словно приглашая смотреть дальше.
— Чуя, — тихо сказал он, и его голос был почти невесомым. — Если хочешь сесть – садись. Ты же не стоишь просто так, чтобы смотреть на меня. Я знаю, что ты устал.
— Я не устал.
— Ты всегда устаёшь после рабочего дня.
Чуя стиснул зубы. Всё это было до смешного правильно. И вместо того, чтобы огрызнуться, он просто... сел. На пол. Спиной к камину, рядом с креслом Сигмы, положив голову на подлокотник.
— Ты тоже не из тех, кто умеет отдыхать, — тихо сказал он, глядя на огонь. — По ночам работаешь, как проклятый.
Сигма улыбнулся, и в улыбке этой была какая-то особенная нежность. Он не ответил. Просто смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, а рука упирается в рыжий затылок. Пальцы, почти незаметно, коснулись волос Чуи.
Дождь забарабанил по стеклу, когда Чуя вышел из душа. В комнате пахло влажной шерстью и дорогим виски, которым Сигма, судя по всему, решил согреться после рабочего дня. Управляющий казино сидел в кресле у камина, поджав ноги, и лениво перелистывал книгу в мягкой обложке.
Чуя остановился в проходе, наблюдая за ним. Рыжие волосы всё ещё отдавали влагой, капли скатывались по ключицам, но он не обращал на это внимания. Взгляд был прикован к фигуре у камина. Слишком спокойной, слишком уютной и домашней.
— И долго ты собираешься притворяться, что занят? — бросил Чуя, нарушая тишину.
Голос прозвучал резче, чем он планировал. Но Сигма лишь на мгновение замер, перелистывая страницу, а затем медленно поднял голову. Его сиреневые глаза, с мягким отблеском пламени встретились с глазами Чуи, и на губах заиграла лёгкая улыбка.
— А я и не притворяюсь, — ответил он. — Я действительно читаю. В отличие от некоторых.
Чуя фыркнул, но в его груди что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, оставляя мокрые следы на паркете, и остановился прямо перед креслом.
— Покажи хоть, что читаешь.
Сигма протянул книгу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, прохладные у Сигмы и горячие после душа у Чуи.
— "Цветы зла", — прочитал Чуя, прищурившись. — Ты серьёзно? Среди ночи читаешь такую чушь?
— А что мне ещё делать? — пожал плечами Сигма, наблюдая за тем, как Чуя держит книгу, осторожно, почти бережно, будто это не просто томик стихов, а что-то живое. — Ждать, пока ты выйдешь из душа и начнёшь критиковать абсолютно всё, начиная от моего вкуса и заканчивая тем, как я дышу?
— Я не критикую.
— Ты всегда критикуешь, — сказал Сигма, и в его голосе не было упрёка. Скорее, лёгкая усталая улыбка. — Даже сейчас, ты стоишь передо мной и уже ищешь, к чему бы придраться.
— Это потому что ты всё делаешь неправильно. — Парировал Чуя, но голос потерял остроту. Он вдруг перестал смотреть на книгу и перевёл взгляд на Сигму. На его шею, на ключицы, выглядывающие из-под свободного свитера. На то, как пламя камина играет в его волосах.
Сигма заметил этот взгляд. И вместо того чтобы отвести глаза, он чуть склонил голову, словно приглашая смотреть дальше.
— Чуя, — тихо сказал он, и его голос был почти невесомым. — Если хочешь сесть – садись. Ты же не стоишь просто так, чтобы смотреть на меня. Я знаю, что ты устал.
— Я не устал.
— Ты всегда устаёшь после рабочего дня.
Чуя стиснул зубы. Всё это было до смешного правильно. И вместо того, чтобы огрызнуться, он просто... сел. На пол. Спиной к камину, рядом с креслом Сигмы, положив голову на подлокотник.
— Ты тоже не из тех, кто умеет отдыхать, — тихо сказал он, глядя на огонь. — По ночам работаешь, как проклятый.
Сигма улыбнулся, и в улыбке этой была какая-то особенная нежность. Он не ответил. Просто смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, а рука упирается в рыжий затылок. Пальцы, почти незаметно, коснулись волос Чуи.
Я вообще то в ресте, так что давайте, пока👋
❤2🔥1🍾1
𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒪𝒹𝒶𝓈𝒶𝓀𝓊
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
1✍2😈2🕊1🐳1🍾1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
тачигины любимые, сегодня без стекла 🥱
4🔥2💘2❤1🐳1🍾1😈1💅1
𝒢𝒾𝓃 × 𝒯𝒶𝒸𝒽𝒾𝒽𝒶𝓇𝒶
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
балую тачигинами вас
❤2🍾2💘2🔥1😭1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
я вспомнила что среди вас есть любители соукоку, вот вам 🥱
❤2🔥2😈2💘2
Хед на Достацу!!
давно я хедов не писала...
Когда Ацуши и Фёдор съехались, Ацуши очень переживал что будет мешать Достоевскому спать из-за своих кошмаров. Он уходил спать в другую комнату, Фёдор всегда приходил к нему или тащил обратно в кровать. 😭
давно я хедов не писала...
💅3🐳2😈2💘1
𝒟ℴ𝓈𝓉ℴℯ𝓋𝓈𝓀𝓎 × 𝒜𝓉𝓈𝓊𝓈𝒽𝒾
В пятницу Ацуши стоял перед дверью кабинета ровно за пять минут до назначенного времени. Он выучил всё. От корки до корки. Но ладони всё равно вспотели. Парень толкнул дверь и замер.
Кабинет был залит мягким светом настольной лампы. Шторы затянуты, за окном уже сгущались сумерки, и белый снег за стеклом казался теперь не холодным, а таинственным, словно в кабинете Достоевского был свой, отдельный мир. Сам Фёдор сидел не за столом, а в кресле у окна, с книгой в руках, в чёрном свитере с высоким воротом, отчего его бледная кожа и темные волосы казались почти призрачными. Он поднял взгляд на вошедшего, и уголки его губ дрогнули.
— Накаджима. — Протянул он, откладывая книгу. — Вы пришли.
— Я… я пришёл, — выдохнул Ацуши и сделал шаг вперёд. Он специально надел сегодня белую рубашку и тёмные брюки – хотелось выглядеть серьёзно. Но под взглядом Фёдора почувствовал себя таким же беспомощным, как на первой лекции.
— Садитесь, — Фёдор кивнул на стул перед столом, но сам не двинулся с места. Он остался в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на Ацуши как на забавную диковинку.
— Начнём. — Достоевский задал первый вопрос.
Ацуши открыл рот. Он знал ответ. Он повторял его три часа вчера вечером. Но сейчас он смотрел на длинные пальцы Фёдора, которые лениво перебирали край свитера, и в голове было пусто.
— Э… ну… — он замялся, чувствуя, как краснеют щёки. — Смысл цитаты в том, что… что каждый человек…
Фёдор чуть наклонил голову, и прядь черных волос упала ему на глаз. Он улыбнулся – мягкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Ацуши подкашивались колени.
— Оговорка? — спросил Достоевский, и в голосе его слышалась насмешка — Вы опять не готовы?
— Нет! То есть да! То есть я готов! — Ацуши вскочил, упёрся ладонями в стол и наклонился вперёд. — Я просто… вы…
Он осекся. Фёдор поднялся из кресла и медленно, как хищник, приблизился к столу. Остановился напротив Ацуши, разделяемые лишь деревянной преградой.
— Я? — переспросил он тихо.
Ацуши сглотнул. Сердце колотилось так, что казалось его слышно в тишине кабинета. Он видел сейчас глаза Фёдора вблизи – тёмные и глубокие, в них не было холода. Только любопытство. И что-то ещё, отчего воздух стал тягучим.
— Вы… отвлекаете, — выдохнул Накаджима, и голос сорвался на шёпот. — Когда вы на меня так смотрите… я забываю всё.
Фёдор медленно обогнул стол. Он приблизился вплотную – так, что студент чувствовал исходящий от него запах чая с мёдом и старой бумаги. Достоевский взял его за подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Накаджима, — произнёс он, и в голосе исчезла вся прежняя насмешка. Осталась только бархатная, опасная нежность. — Вы думаете, я ничего не понимаю?
Ацуши не мог дышать. Он лишь покачал головой, глядя в эти глаза как заворожённый.
— Я хочу, — Фёдор наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — чтобы вы приходили снова. И снова. Вы даже не представляете, как я ждал этой пятницы.
Ацуши всхлипнул – не от страха, а от того, что его сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его ладони сами собой легли на грудь Фёдора, сжимая тёплый чёрный свитер.
— Зачёт? — прошептал он глупо.
Фёдор усмехнулся, и в этом смехе не было жестокости.
— Зачёт, — выдохнул он и поцеловал Ацуши – мягко, почти невесомо, пробуя, спрашивая.
Ацуши ответил, и в этот момент за окном медленно падал белый снег, а в кабинете горела одна единственная лампа, освещая их двоих.
Продолжение к зарисовке!!
В пятницу Ацуши стоял перед дверью кабинета ровно за пять минут до назначенного времени. Он выучил всё. От корки до корки. Но ладони всё равно вспотели. Парень толкнул дверь и замер.
Кабинет был залит мягким светом настольной лампы. Шторы затянуты, за окном уже сгущались сумерки, и белый снег за стеклом казался теперь не холодным, а таинственным, словно в кабинете Достоевского был свой, отдельный мир. Сам Фёдор сидел не за столом, а в кресле у окна, с книгой в руках, в чёрном свитере с высоким воротом, отчего его бледная кожа и темные волосы казались почти призрачными. Он поднял взгляд на вошедшего, и уголки его губ дрогнули.
— Накаджима. — Протянул он, откладывая книгу. — Вы пришли.
— Я… я пришёл, — выдохнул Ацуши и сделал шаг вперёд. Он специально надел сегодня белую рубашку и тёмные брюки – хотелось выглядеть серьёзно. Но под взглядом Фёдора почувствовал себя таким же беспомощным, как на первой лекции.
— Садитесь, — Фёдор кивнул на стул перед столом, но сам не двинулся с места. Он остался в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на Ацуши как на забавную диковинку.
— Начнём. — Достоевский задал первый вопрос.
Ацуши открыл рот. Он знал ответ. Он повторял его три часа вчера вечером. Но сейчас он смотрел на длинные пальцы Фёдора, которые лениво перебирали край свитера, и в голове было пусто.
— Э… ну… — он замялся, чувствуя, как краснеют щёки. — Смысл цитаты в том, что… что каждый человек…
Фёдор чуть наклонил голову, и прядь черных волос упала ему на глаз. Он улыбнулся – мягкой, почти ласковой улыбкой, от которой у Ацуши подкашивались колени.
— Оговорка? — спросил Достоевский, и в голосе его слышалась насмешка — Вы опять не готовы?
— Нет! То есть да! То есть я готов! — Ацуши вскочил, упёрся ладонями в стол и наклонился вперёд. — Я просто… вы…
Он осекся. Фёдор поднялся из кресла и медленно, как хищник, приблизился к столу. Остановился напротив Ацуши, разделяемые лишь деревянной преградой.
— Я? — переспросил он тихо.
Ацуши сглотнул. Сердце колотилось так, что казалось его слышно в тишине кабинета. Он видел сейчас глаза Фёдора вблизи – тёмные и глубокие, в них не было холода. Только любопытство. И что-то ещё, отчего воздух стал тягучим.
— Вы… отвлекаете, — выдохнул Накаджима, и голос сорвался на шёпот. — Когда вы на меня так смотрите… я забываю всё.
Фёдор медленно обогнул стол. Он приблизился вплотную – так, что студент чувствовал исходящий от него запах чая с мёдом и старой бумаги. Достоевский взял его за подбородок, приподнимая лицо, заставляя смотреть прямо в глаза.
— Накаджима, — произнёс он, и в голосе исчезла вся прежняя насмешка. Осталась только бархатная, опасная нежность. — Вы думаете, я ничего не понимаю?
Ацуши не мог дышать. Он лишь покачал головой, глядя в эти глаза как заворожённый.
— Я хочу, — Фёдор наклонился ещё ближе, почти касаясь губами его уха, — чтобы вы приходили снова. И снова. Вы даже не представляете, как я ждал этой пятницы.
Ацуши всхлипнул – не от страха, а от того, что его сердце, казалось, сейчас выпрыгнет из груди. Его ладони сами собой легли на грудь Фёдора, сжимая тёплый чёрный свитер.
— Зачёт? — прошептал он глупо.
Фёдор усмехнулся, и в этом смехе не было жестокости.
— Зачёт, — выдохнул он и поцеловал Ацуши – мягко, почти невесомо, пробуя, спрашивая.
Ацуши ответил, и в этот момент за окном медленно падал белый снег, а в кабинете горела одна единственная лампа, освещая их двоих.
❤2🐳2😈2🍾1💘1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Кунизаев вот давно не было, почему.
3😈5🔥2🍾2💘2
Ивент•Спичка!!
заставили очень жестокими манипуляциями
🍾4😈3
ℛ𝒶𝓂𝓅ℴ × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на траве кружево теней. Чуя навел объектив на скамью, где воробьи дрались за крошку, и тут в кадр ворвался он. Смех, Чуя услышал его даже сквозь шум ветра. Парень в смешном берете и с пакетом печенья в руках запрокинул голову, щурясь на солнце. Его очки съехали на кончик носа, а улыбка была настолько беззащитной и яркой, что Чуя нажал на спуск, не думая. Щелчок. Мгновение чистой, нерастраченной радости застыло на плёнке.
Чуя опустил камеру, чувствуя себя почти вором. Парень, заметив вспышку, лишь подмигнул ему через всю аллею и махнул рукой, будто старому другу. Чуя смутился, сунул фотоаппарат в рюкзак и ушел.
На следующий день Чуя спускался в метро. Душный гул поездов, мелькание лиц, сливающихся в серую массу. Он прислонился к колонне, перематывая пленку, и поднял глаза.
Тот самый парень стоял напротив, у края платформы. Но мир вывернулся наизнанку. Плечи его вздрагивали, а по щекам текли слезы, которые он даже не пытался вытереть. Он смотрел в никуда, в темноту тоннеля, откуда с нарастающим гулом вылетал состав. В его руке был зажат смятый билет, и весь его вид кричал о такой вселенской тоске, что у Чуи перехватило дыхание.
Чуя подошёл к Рампо, выдернул руку из кармана куртки и с силой сжал запястье незнакомца – так, что тот споткнулся и отшатнулся назад, прямо в грудь Чуи, подальше от черной черты.
— Ты псих? — выдохнул парень, обернувшись. Глаза – все еще мокрые, но теперь в них вспыхнул гнев, живой, горячий. — Отвали!
Чуя не отпустил. Он наклонился к самому уху и сказал тихо, почти ласково:
— Ну давай. Злись. Это лучше, чем смотреть в пустоту.
Парень дернулся, пытаясь высвободиться, но Чуя держал крепко – хватка уличного драчуна, переквалифицировавшегося в фотографы.
— Ты вообще кто такой? — голос дрогнул, злость начала трескаться. — Ты не имеешь права...
— А у меня есть вот это, — Чуя свободной рукой достал из кармана распечатанный снимок. Тот самый. Смех в парке. Солнце на волосах. Лицо, которое не знало горя.
Парень замер. Уставился на фотографию, и его дыхание сбилось.
— Откуда... — Прошептал Эдогава, и в голове тут же всплыл тот день.
— Я тебя там снял. А здесь увидел – и не узнал, — Чуя сунул снимок ему в ладонь, а сам наконец отпустил запястье. — Это ты. Настоящий. А то, что сейчас – Не твой кадр.
Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Но через три шага услышал сзади:
— Подожди!
Чуя остановился, сунув руки в карманы.
— Ты даже не спросил, как меня зовут, — сказал парень, догоняя. В голосе была хрипотца, но уже без прежней тоски.
— Зачем? — пожал плечами Чуя.
Парень хмыкнул – нервно, но уже теплее. Он повертел в пальцах снимок, рассматривая себя со стороны, будто видел впервые.
— Эдогава Рампо, — сказал он вдруг, поднимая глаза. В них больше не было той пустоты, только любопытство – острое, почти детское. — А ты?
Чуя невольно улыбнулся. Этот голос – теперь живой, с насмешливыми нотками, звучал совсем иначе. И Чуя поймал себя на том, что хочет слышать его снова.
— Накахара Чуя, — ответил он, чуть наклонив голову. — Но для тебя – просто Чуя.
Рампо моргнул, и на его лице расцвела улыбка – та самая, с фотографии. Только теперь она была направлена на Чую. И от этого стало как-то не по себе.
— Просто Чуя, значит, — протянул Рампо, делая шаг ближе. Между ними теперь было меньше метра. — А ты знаешь, что, когда ты меня схватил, ты испугался. За меня. — Он наклонил голову набок, изучая. — Почему?
Чуя почувствовал, как к щекам приливает кровь. Почему этот тип так смотрит? Словно сканирует, проникает под кожу.
— Потому что идиотов вроде тебя жалко, — буркнул он, пряча взгляд. — Иди домой, Эдогава.
Но он не уходил. И Рампо это заметил. Он шагнул еще ближе – теперь их разделяли сантиметры, и Чуя мог разглядеть влажные дорожки от слез на его щеках, застывшую каплю на ресницах. Хотелось стереть большим пальцем. Медленно. Осторожно.
Чуя сжал кулаки, заставляя себя не протянуть руку. Что за ерунда? Он же не подросток, чтобы терять голову от первого встречного с мокрыми глазами.
Солнце пробивалось сквозь листву, рисуя на траве кружево теней. Чуя навел объектив на скамью, где воробьи дрались за крошку, и тут в кадр ворвался он. Смех, Чуя услышал его даже сквозь шум ветра. Парень в смешном берете и с пакетом печенья в руках запрокинул голову, щурясь на солнце. Его очки съехали на кончик носа, а улыбка была настолько беззащитной и яркой, что Чуя нажал на спуск, не думая. Щелчок. Мгновение чистой, нерастраченной радости застыло на плёнке.
Чуя опустил камеру, чувствуя себя почти вором. Парень, заметив вспышку, лишь подмигнул ему через всю аллею и махнул рукой, будто старому другу. Чуя смутился, сунул фотоаппарат в рюкзак и ушел.
На следующий день Чуя спускался в метро. Душный гул поездов, мелькание лиц, сливающихся в серую массу. Он прислонился к колонне, перематывая пленку, и поднял глаза.
Тот самый парень стоял напротив, у края платформы. Но мир вывернулся наизнанку. Плечи его вздрагивали, а по щекам текли слезы, которые он даже не пытался вытереть. Он смотрел в никуда, в темноту тоннеля, откуда с нарастающим гулом вылетал состав. В его руке был зажат смятый билет, и весь его вид кричал о такой вселенской тоске, что у Чуи перехватило дыхание.
Чуя подошёл к Рампо, выдернул руку из кармана куртки и с силой сжал запястье незнакомца – так, что тот споткнулся и отшатнулся назад, прямо в грудь Чуи, подальше от черной черты.
— Ты псих? — выдохнул парень, обернувшись. Глаза – все еще мокрые, но теперь в них вспыхнул гнев, живой, горячий. — Отвали!
Чуя не отпустил. Он наклонился к самому уху и сказал тихо, почти ласково:
— Ну давай. Злись. Это лучше, чем смотреть в пустоту.
Парень дернулся, пытаясь высвободиться, но Чуя держал крепко – хватка уличного драчуна, переквалифицировавшегося в фотографы.
— Ты вообще кто такой? — голос дрогнул, злость начала трескаться. — Ты не имеешь права...
— А у меня есть вот это, — Чуя свободной рукой достал из кармана распечатанный снимок. Тот самый. Смех в парке. Солнце на волосах. Лицо, которое не знало горя.
Парень замер. Уставился на фотографию, и его дыхание сбилось.
— Откуда... — Прошептал Эдогава, и в голове тут же всплыл тот день.
— Я тебя там снял. А здесь увидел – и не узнал, — Чуя сунул снимок ему в ладонь, а сам наконец отпустил запястье. — Это ты. Настоящий. А то, что сейчас – Не твой кадр.
Он развернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Но через три шага услышал сзади:
— Подожди!
Чуя остановился, сунув руки в карманы.
— Ты даже не спросил, как меня зовут, — сказал парень, догоняя. В голосе была хрипотца, но уже без прежней тоски.
— Зачем? — пожал плечами Чуя.
Парень хмыкнул – нервно, но уже теплее. Он повертел в пальцах снимок, рассматривая себя со стороны, будто видел впервые.
— Эдогава Рампо, — сказал он вдруг, поднимая глаза. В них больше не было той пустоты, только любопытство – острое, почти детское. — А ты?
Чуя невольно улыбнулся. Этот голос – теперь живой, с насмешливыми нотками, звучал совсем иначе. И Чуя поймал себя на том, что хочет слышать его снова.
— Накахара Чуя, — ответил он, чуть наклонив голову. — Но для тебя – просто Чуя.
Рампо моргнул, и на его лице расцвела улыбка – та самая, с фотографии. Только теперь она была направлена на Чую. И от этого стало как-то не по себе.
— Просто Чуя, значит, — протянул Рампо, делая шаг ближе. Между ними теперь было меньше метра. — А ты знаешь, что, когда ты меня схватил, ты испугался. За меня. — Он наклонил голову набок, изучая. — Почему?
Чуя почувствовал, как к щекам приливает кровь. Почему этот тип так смотрит? Словно сканирует, проникает под кожу.
— Потому что идиотов вроде тебя жалко, — буркнул он, пряча взгляд. — Иди домой, Эдогава.
Но он не уходил. И Рампо это заметил. Он шагнул еще ближе – теперь их разделяли сантиметры, и Чуя мог разглядеть влажные дорожки от слез на его щеках, застывшую каплю на ресницах. Хотелось стереть большим пальцем. Медленно. Осторожно.
Чуя сжал кулаки, заставляя себя не протянуть руку. Что за ерунда? Он же не подросток, чтобы терять голову от первого встречного с мокрыми глазами.
🍾2💘2
— Я не пойду, — спокойно сказал Рампо, будто читая его мысли. — Ты мне помог. Теперь я твоя ответственность. — Он улыбнулся уже почти нахально. — К тому же, я хочу посмотреть, какие ещё кадры ты делаешь.
— Это была случайность, — процедил Чуя, чувствуя, как голос садится. — Ты просто оказался в кадре.
— Врёшь, — легко отозвался Рампо. И коснулся пальцами плеча Чуи — коротко, едва ощутимо. — Ты искал красоту. И нашёл. А теперь, — он поднес снимок к губам, будто целуя, — я не отпущу тебя, пока ты не покажешь мне все свои фотографии. Договорились?
Чуя смотрел в эти ясные, ещё влажные, но уже шаловливые глаза и понимал, что попал.
— Ты невыносим, — выдохнул Чуя, но уголок его губ дрогнул в ответной улыбке. — Идём. Кофе напою. Показываю фото – и валишь по своим делам.
Он развернулся и зашагал к выходу, слыша сзади лёгкие шаги и сбившееся дыхание Рампо. И понял, что улыбается как дурак. Впервые за долгое время.
— Это была случайность, — процедил Чуя, чувствуя, как голос садится. — Ты просто оказался в кадре.
— Врёшь, — легко отозвался Рампо. И коснулся пальцами плеча Чуи — коротко, едва ощутимо. — Ты искал красоту. И нашёл. А теперь, — он поднес снимок к губам, будто целуя, — я не отпущу тебя, пока ты не покажешь мне все свои фотографии. Договорились?
Чуя смотрел в эти ясные, ещё влажные, но уже шаловливые глаза и понимал, что попал.
— Ты невыносим, — выдохнул Чуя, но уголок его губ дрогнул в ответной улыбке. — Идём. Кофе напою. Показываю фото – и валишь по своим делам.
Он развернулся и зашагал к выходу, слыша сзади лёгкие шаги и сбившееся дыхание Рампо. И понял, что улыбается как дурак. Впервые за долгое время.
🍾3💘3😨2😈1