Соукоку это не просто пейринг, это состояние души. Просто кто-то не может это понять
🔥2🐳2✍1🍾1
ᴋиᴛ.🐳
Соукоку это не просто пейринг, это состояние души. Просто кто-то не может это понять
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
❤6🍾1
𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет Портовой мафии в густые янтарные тона. Чуя сидел за своим столом, разбирая бумаги, но кончики пальцев уже начинали подрагивать от невысказанного раздражения. Причина этого раздражения сидела напротив и смотрела в потолок.
В комнате пахло табаком.
— Прекрати, — не поднимая головы, сказал Чуя.
— Что именно? — голос Дазая звучал ровно и пусто, словно он давно потерял интерес к диалогу.
— Ты знаешь. Ты куришь уже пятую за час. У меня легкие не железные, а у тебя они вообще скоро сдохнут.
Шатен лениво повернул голову и улыбнулся – пленяющей и пустой улыбкой.
— А что мне ещё остаётся, Чуя? Или ты предлагаешь мне снова начать пить, как в старые добрые времена?
Чуя сжал ручку так, что побелели костяшки. Он помнил "старые добрые времена". Помнил, как находил Дазая в лужах собственной рвоты в переулках. Как тот стоял на крыше с бутылкой в одной руке и, казалось, собирался прыгать. Помнил тот противный запах – смесь алкоголя, табака и жуткой, тошнотворной сладости разложения.
— Мы пробовали это миллион раз, — тихо сказал Чуя, откладывая бумаги. — Ты бросаешь курить, но начинаешь пить. Ты бросаешь пить, но куришь в два раза больше. Зачем ты мучаешь себя и меня этим?
— Мучаю тебя? — Он приподнял бровь. Казалось, что Дазай искренне удивлён. — Ты преувеличиваешь. Я просто делаю то, что помогает мне не думать о том, чтобы шагнуть с крыши прямо сейчас. И да, как ни странно, мысль о том, что ты расстроишься, иногда работает лучше любого лекарства.
Потом затянулся снова, выпуская дым к потолку. Чуя видел, как дрожат пальцы Дазая, когда он подносит сигарету к губам. Видел синеву под глазами, видел, как иногда, когда он думал, что никто не смотрит, просто смотрел на пустую ладонь, словно ожидал увидеть там бутылку.
Алкоголизм для Осаму был способом перестать думать. Табак – способом даже не начинать. Между этими двумя состояниями он балансировал на тонкой грани.
— Дазай, — голос Чуи стал мягче, почти умоляющим. — Я не прошу тебя бросать всё и сразу. Просто… не делай это при мне. Я не могу смотреть, как ты уничтожаешь себя дымом и спиртом только потому, что тебе страшно жить трезвым.
Дазай замер. Улыбка сползла с его лица.
— Страшно жить? Чуя, мне не страшно. Мне скучно. А скука для меня хуже смерти. Эти вещи дают мне возможность чувствовать, хоть и через боль.
Он медленно раздавил сигарету в пепельнице, достав из кармана помятую пачку и, не глядя, выбросил её в мусорное ведро. Чуя смотрел на это с недоверием.
— Это что, спектакль?
— Я не дышу этим ядом, когда ты рядом, — просто сказал Дазай. — Это единственное, что я могу тебе обещать. А пить… я уже два месяца не притрагивался. Правда. И это сложнее, чем может показаться... Но я стараюсь.
Чуя встал, подошёл к нему и, взяв за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что моя борьба не должна быть твоей ношей, — ответил Дазай. — Я слишком люблю тебя, чтобы превращать нашу жизнь в бесконечный реабилитационный центр.
Чуя выдохнул, прижимаясь лбом к его лбу. Запах дыма всё ещё исходил от волос и одежды Дазая, но в его дыхании не было и нотки алкоголя. И это было лучшее доказательство.
— Хорошо, — прошептал Чуя. — Тогда я буду следить за тобой. Каждый день.
Дазай положил руки ему на талию и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло, почти по-человечески.
— Значит, ты мой новый наркотик, Чуя?
В ответ рыжий поцеловал его так, будто хотел перекрыть кислород, вытеснить собой всё, что отравляло Дазая изнутри.
— Я не обещаю, что не сорвусь, — сказал Дазай, когда они отдышались.
— Я и не прошу, — ответил Чуя. — Просто не делай это в одиночку.
Дазай посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом кивнул один раз, почти незаметно.
Полностью они не справились. Но когда Дазай уходил из кабинета, его руки больше не дрожали.
Солнце клонилось к закату, окрашивая кабинет Портовой мафии в густые янтарные тона. Чуя сидел за своим столом, разбирая бумаги, но кончики пальцев уже начинали подрагивать от невысказанного раздражения. Причина этого раздражения сидела напротив и смотрела в потолок.
В комнате пахло табаком.
— Прекрати, — не поднимая головы, сказал Чуя.
— Что именно? — голос Дазая звучал ровно и пусто, словно он давно потерял интерес к диалогу.
— Ты знаешь. Ты куришь уже пятую за час. У меня легкие не железные, а у тебя они вообще скоро сдохнут.
Шатен лениво повернул голову и улыбнулся – пленяющей и пустой улыбкой.
— А что мне ещё остаётся, Чуя? Или ты предлагаешь мне снова начать пить, как в старые добрые времена?
Чуя сжал ручку так, что побелели костяшки. Он помнил "старые добрые времена". Помнил, как находил Дазая в лужах собственной рвоты в переулках. Как тот стоял на крыше с бутылкой в одной руке и, казалось, собирался прыгать. Помнил тот противный запах – смесь алкоголя, табака и жуткой, тошнотворной сладости разложения.
— Мы пробовали это миллион раз, — тихо сказал Чуя, откладывая бумаги. — Ты бросаешь курить, но начинаешь пить. Ты бросаешь пить, но куришь в два раза больше. Зачем ты мучаешь себя и меня этим?
— Мучаю тебя? — Он приподнял бровь. Казалось, что Дазай искренне удивлён. — Ты преувеличиваешь. Я просто делаю то, что помогает мне не думать о том, чтобы шагнуть с крыши прямо сейчас. И да, как ни странно, мысль о том, что ты расстроишься, иногда работает лучше любого лекарства.
Потом затянулся снова, выпуская дым к потолку. Чуя видел, как дрожат пальцы Дазая, когда он подносит сигарету к губам. Видел синеву под глазами, видел, как иногда, когда он думал, что никто не смотрит, просто смотрел на пустую ладонь, словно ожидал увидеть там бутылку.
Алкоголизм для Осаму был способом перестать думать. Табак – способом даже не начинать. Между этими двумя состояниями он балансировал на тонкой грани.
— Дазай, — голос Чуи стал мягче, почти умоляющим. — Я не прошу тебя бросать всё и сразу. Просто… не делай это при мне. Я не могу смотреть, как ты уничтожаешь себя дымом и спиртом только потому, что тебе страшно жить трезвым.
Дазай замер. Улыбка сползла с его лица.
— Страшно жить? Чуя, мне не страшно. Мне скучно. А скука для меня хуже смерти. Эти вещи дают мне возможность чувствовать, хоть и через боль.
Он медленно раздавил сигарету в пепельнице, достав из кармана помятую пачку и, не глядя, выбросил её в мусорное ведро. Чуя смотрел на это с недоверием.
— Это что, спектакль?
— Я не дышу этим ядом, когда ты рядом, — просто сказал Дазай. — Это единственное, что я могу тебе обещать. А пить… я уже два месяца не притрагивался. Правда. И это сложнее, чем может показаться... Но я стараюсь.
Чуя встал, подошёл к нему и, взяв за подбородок, заставил посмотреть себе в глаза.
— Почему ты мне не сказал?
— Потому что моя борьба не должна быть твоей ношей, — ответил Дазай. — Я слишком люблю тебя, чтобы превращать нашу жизнь в бесконечный реабилитационный центр.
Чуя выдохнул, прижимаясь лбом к его лбу. Запах дыма всё ещё исходил от волос и одежды Дазая, но в его дыхании не было и нотки алкоголя. И это было лучшее доказательство.
— Хорошо, — прошептал Чуя. — Тогда я буду следить за тобой. Каждый день.
Дазай положил руки ему на талию и улыбнулся — на этот раз по-настоящему, тепло, почти по-человечески.
— Значит, ты мой новый наркотик, Чуя?
В ответ рыжий поцеловал его так, будто хотел перекрыть кислород, вытеснить собой всё, что отравляло Дазая изнутри.
— Я не обещаю, что не сорвусь, — сказал Дазай, когда они отдышались.
— Я и не прошу, — ответил Чуя. — Просто не делай это в одиночку.
Дазай посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом кивнул один раз, почти незаметно.
Полностью они не справились. Но когда Дазай уходил из кабинета, его руки больше не дрожали.
Следующие достгоны. Надеюсь, больше я с соукоку не столкнусь
1🐳3😈3🔥2❤1🍾1💅1💘1
𝒟ℴ𝓈𝓉ℴℯ𝓋𝓈𝓀𝓎 × 𝒢ℴ𝓃𝒸𝒽𝒶𝓇ℴ𝓋
Гончаров не любил это чувство. Оно было липким, как паутина. Но сейчас, глядя, как Достоевский склоняет голову к уху очередного информатора, шепча что-то, отчего у того расширяются зрачки, Гончаров чувствовал, как рука сжимается в кулак.
— Вы слишком близко, Фёдор, — голос Гончарова прозвучал ровно, но в нём звенела сталь, когда он бесшумно шагнул из тени.
Достоевский обернулся, и на его бледном лице расцвела понимающая, нежная улыбка. Такая улыбка предназначалась только Гончарову.
— Иван, — мурлыкнул Фёдор. — Вы ревнуете? Как трогательно.
— Я наблюдаю за вашей работой, — холодно отрезал Гончаров. — Этот человек – всего лишь шестерка. Он не стоит такого внимания.
Информатор, чувствуя нарастающее напряжение, попятился и исчез в проходе. Достоевский сделал шаг навстречу. Его рука легла на плечо Гончарова, заставляя того вздрогнуть.
— Мой милый Иван, — прошептал Фёдор, заглядывая в глаза собеседнику с опасной лаской. — Неужели вы думаете, что я способен кому-то дать больше, чем вам?
Он мягко коснулся пальцами подбородка Гончарова, заставляя того смотреть на себя.
Гончаров сглотнул. Ревность никуда не ушла, она просто сменила цвет – стала гуще, темнее. Он перехватил запястье Достоевского.
— Если вы ещё раз подойдёте к кому-то так близко, — голос Гончарова упал до шёпота, — я сделаю так, что вы будете видеть только меня. Даже в своих кошмарах.
Улыбка Достоевского стала шире, обнажая край зубов.
— Обещаете?
И Гончаров понял, что проиграл. Что его ревность была именно тем, чего этот демон и добивался. Но отступать было поздно. Он притянул Достоевского за воротник, стирая расстояние между ними, и прошептал прямо в губы:
— Вы невыносимы.
— Я знаю, — ответил Достоевский, и в его глазах заплясали чёрные искры. — Именно поэтому вы и не можете меня забыть.
Гончаров не любил это чувство. Оно было липким, как паутина. Но сейчас, глядя, как Достоевский склоняет голову к уху очередного информатора, шепча что-то, отчего у того расширяются зрачки, Гончаров чувствовал, как рука сжимается в кулак.
— Вы слишком близко, Фёдор, — голос Гончарова прозвучал ровно, но в нём звенела сталь, когда он бесшумно шагнул из тени.
Достоевский обернулся, и на его бледном лице расцвела понимающая, нежная улыбка. Такая улыбка предназначалась только Гончарову.
— Иван, — мурлыкнул Фёдор. — Вы ревнуете? Как трогательно.
— Я наблюдаю за вашей работой, — холодно отрезал Гончаров. — Этот человек – всего лишь шестерка. Он не стоит такого внимания.
Информатор, чувствуя нарастающее напряжение, попятился и исчез в проходе. Достоевский сделал шаг навстречу. Его рука легла на плечо Гончарова, заставляя того вздрогнуть.
— Мой милый Иван, — прошептал Фёдор, заглядывая в глаза собеседнику с опасной лаской. — Неужели вы думаете, что я способен кому-то дать больше, чем вам?
Он мягко коснулся пальцами подбородка Гончарова, заставляя того смотреть на себя.
Гончаров сглотнул. Ревность никуда не ушла, она просто сменила цвет – стала гуще, темнее. Он перехватил запястье Достоевского.
— Если вы ещё раз подойдёте к кому-то так близко, — голос Гончарова упал до шёпота, — я сделаю так, что вы будете видеть только меня. Даже в своих кошмарах.
Улыбка Достоевского стала шире, обнажая край зубов.
— Обещаете?
И Гончаров понял, что проиграл. Что его ревность была именно тем, чего этот демон и добивался. Но отступать было поздно. Он притянул Достоевского за воротник, стирая расстояние между ними, и прошептал прямо в губы:
— Вы невыносимы.
— Я знаю, — ответил Достоевский, и в его глазах заплясали чёрные искры. — Именно поэтому вы и не можете меня забыть.
осталось написать Сигмагнес для кайсера... и все долги закрыты🥱
😈5🍾4❤1🔥1
𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Ночь выжимала из города последние краски, оставляя лишь мокрый асфальт и желтые круги фонарей. Чуя стоял на крыше, ветер трепал поля его шляпы, играя с рыжими прядями. Внизу, в луже, отражался дрожащий свет, и в этом отражении, как всегда некстати, появилась долговязая тень.
— Не спится, Чуя? — голос Дазая прозвучал мягко, почти нежно, но Накахара знал цену этой нежности. Она всегда предшествовала чему-то плохому.
— Проваливай, Осаму. — Чуя даже не обернулся. — Я не в настроении для твоих игр.
Но Дазай, конечно же, не ушел. Он подошел ближе, остановившись в паре шагов, и сунул руки в карманы. Ветер донес до Чуи запах бинтов и йода – запах, который он ненавидел и который, к сожалению, знал лучше собственного.
— Знаешь, — задумчиво протянул шатен, глядя на город, — а ты ведь мог бы просто столкнуть меня отсюда. Было бы красиво.
Чуя фыркнул, но в голосе не было злости. Только усталость.
— Ты даже упасть не сможешь красиво.
Дазай улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то настоящее, не театральное. То, что он показывал только Чуе, и то случайно.
— А ты будешь смотреть, — тихо сказал он, и это был не вопрос.
Чуя наконец повернулся. Его глаза, голубые, как лед, встретились с карими, в которых плясали безумные искры. Между ними, как всегда, висело напряжение – то, что можно было разрешить ударом или просто долгим, тяжелым молчанием.
— Идиот, — выдохнул Чуя, но шагнул не назад, а вперед, сокращая расстояние. Он схватил Дазая за лацкан пальто, притянув к себе. — Ты всегда такой… невыносимый.
— Я знаю, — прошептал Дазай, его дыхание коснулось губ Чуи. — Но ты все равно здесь.
Лужа внизу отражала звезды, которых в небе над городом не было. Но в этот момент Чуе показалось, что он видит их в глазах напротив. Он отпустил Дазая, но не отошел.
— Еще одно слово, — предупредил он без угрозы, — и я все-таки сброшу тебя.
— Только если прыгнешь со мной, — парировал Осаму, и его пальцы, холодные, скользнули по запястью Рыжего, задерживаясь на пульсе.
Им не нужны были слова. Была только ночь, крыша и эта нелепая, разрушительная близость, которую они оба ненавидели и не могли отпустить.
Ночь выжимала из города последние краски, оставляя лишь мокрый асфальт и желтые круги фонарей. Чуя стоял на крыше, ветер трепал поля его шляпы, играя с рыжими прядями. Внизу, в луже, отражался дрожащий свет, и в этом отражении, как всегда некстати, появилась долговязая тень.
— Не спится, Чуя? — голос Дазая прозвучал мягко, почти нежно, но Накахара знал цену этой нежности. Она всегда предшествовала чему-то плохому.
— Проваливай, Осаму. — Чуя даже не обернулся. — Я не в настроении для твоих игр.
Но Дазай, конечно же, не ушел. Он подошел ближе, остановившись в паре шагов, и сунул руки в карманы. Ветер донес до Чуи запах бинтов и йода – запах, который он ненавидел и который, к сожалению, знал лучше собственного.
— Знаешь, — задумчиво протянул шатен, глядя на город, — а ты ведь мог бы просто столкнуть меня отсюда. Было бы красиво.
Чуя фыркнул, но в голосе не было злости. Только усталость.
— Ты даже упасть не сможешь красиво.
Дазай улыбнулся, и в этой улыбке мелькнуло что-то настоящее, не театральное. То, что он показывал только Чуе, и то случайно.
— А ты будешь смотреть, — тихо сказал он, и это был не вопрос.
Чуя наконец повернулся. Его глаза, голубые, как лед, встретились с карими, в которых плясали безумные искры. Между ними, как всегда, висело напряжение – то, что можно было разрешить ударом или просто долгим, тяжелым молчанием.
— Идиот, — выдохнул Чуя, но шагнул не назад, а вперед, сокращая расстояние. Он схватил Дазая за лацкан пальто, притянув к себе. — Ты всегда такой… невыносимый.
— Я знаю, — прошептал Дазай, его дыхание коснулось губ Чуи. — Но ты все равно здесь.
Лужа внизу отражала звезды, которых в небе над городом не было. Но в этот момент Чуе показалось, что он видит их в глазах напротив. Он отпустил Дазая, но не отошел.
— Еще одно слово, — предупредил он без угрозы, — и я все-таки сброшу тебя.
— Только если прыгнешь со мной, — парировал Осаму, и его пальцы, холодные, скользнули по запястью Рыжего, задерживаясь на пульсе.
Им не нужны были слова. Была только ночь, крыша и эта нелепая, разрушительная близость, которую они оба ненавидели и не могли отпустить.
говорим спасибо Сее, без нее не было бы соукоку
❤3🍾2💅2🔥1😈1💘1
Мне вот интересно, что вам больше всего нравится в моих работах?? Будь то видео, зарисовки или хеды
🍾1😈1
𝒮𝒾ℊ𝓂𝒶 × 𝒜ℊ𝓃ℯ𝓈
Сигма стоял у плиты и следил за чайником, хотя тот уже давно закипел. Он волновался. Не потому, что ждал чего-то особенного, просто ему нравилось, когда всё идеально. Чай нужной температуры, печенье на тарелочке, салфетки аккуратно разложены. Агнес заслуживала уюта. Она всегда такая напряжённая, словно ждёт удара со спины. Сегодня он хотел, чтобы она просто отдохнула.
В дверь постучали. Три коротких, резких удара. Сигма улыбнулся – её стиль.
— Открыто! — крикнул он, поправляя одежду.
Агнес вошла, и воздух в комнате будто сгустился. Чёрное платье с вырезом, туфли на каблуках, волосы мягко спадают на плечи. От неё пахло дорогими духами – с ноткой дыма и вишни. Сигма открыл рот, чтобы сказать, как она красиво выглядит, но слова застряли в горле, когда он заметил кружевной край, выглядывающий из выреза.
— Проходи, — выдавил он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я чай заварил. Зелёный, ты любишь такой да..?
Агнес скользнула по комнате взглядом. Чисто, аккуратно, на столе две кружки и вазочка. Диван застелен пледом. На полках книги. Всё дышало спокойствием, которое она не умела принимать.
— Люблю, — коротко ответила она, садясь на диван.
Сигма сел на противоположный край, оставляя между ними приличное расстояние. Он налил чай, подвинул печенье. Агнес взяла кружку, сделала глоток и посмотрела на него поверх края. Он не сводил с неё глаз – но не так, как другие. Не с голодным, оценивающим взглядом. Он просто смотрел, как будто хотел убедиться, что ей тепло, что ей комфортно.
— Вкусно? — спросил он, в его голосе звучала только искренняя надежда.
— Вкусно, — ответила она и отставила кружку.
Тишина повисла в комнате. Агнес ждала. Она привыкла, что приглашения "на чай" – это лишь ширма. За ней всегда следовало что-то большее. Она готовилась к этому – именно поэтому надела кружево, именно поэтому так тщательно выбирала платье. Она была готова сыграть роль, которую от неё ждали. Но Сигма просто сидел и смотрел на свои руки.
— Сигма, — начала она, и голос прозвучал жёстче, чем она планировала.
Он поднял глаза. Настороженный, как кролик.
— Ты действительно пригласил меня… просто попить чай?
Сигма моргнул. Задумался. Потом искренне удивился.
— А что ещё?
Агнес подалась вперёд, и кружево неприятно впилось в кожу под платьем.
— Обычно, когда парень зовёт девушку к себе домой вечером, он подразумевает нечто большее, — сказала она, и в голосе мелькнула едва заметная усталость.
Сигма несколько секунд переваривал её слова. Потом до него дошло, и его лицо стало пунцовым.
— А... — выдохнул он. — Я… Нет. То есть, я не… Я правда просто хотел чаю. Ну, и чтобы ты отдохнула. Ты последнее время такая нервная… Я думал, тебе будет приятно посидеть в тишине...
— Без продолжения? — уточнила она, и в её голосе промелькнула усмешка.
— Без продолжения! — резко подтвердил Сигма. — Я вообще не думал про… то есть, я думал, но не в смысле… Короче, я просто хотел, чтобы тебе было хорошо.
Агнес опустила взгляд на своё платье. На кружево, которое сейчас казалось таким глупым. Она выдохнула – медленно, с облегчением.
— Ну хорошо, — сказала она и встала.
Сигма замер. Она собирается уходить?
— В таком случае, — продолжила Агнес, расстёгивая платье, — я сейчас вернусь. Это бельё ужасно неудобное. Оно впивается в спину. Если бы я знала, что это просто чай, я бы никогда не надела это.
Сигма отвернулся к стене так резко, что хрустнула шея.
— Можешь взять мою футболку! — выпалил он. — На крючке в ванной, серая. Она мягкая!
— Спасибо, — тихо сказала Агнес, и в слове прозвучала та самая нежность, которую она редко позволяла себе.
Девушка скрылась за дверью ванной, а Сигма уставился в стену и пытался унять бешено колотящееся сердце. Через пару минут она вышла в его огромной серой футболке, босиком, с распущенными волосами.
— Теперь намного лучше, — сказала она и села рядом, почти вплотную.
Агнес взяла кружку, сделала глоток и положила голову ему на плечо. Сигма осторожно выдохнул и накрыл её ладонь своей.
— Просто чай, — прошептала она, прикрывая глаза.
— Просто чай, — согласился он.
Сигма стоял у плиты и следил за чайником, хотя тот уже давно закипел. Он волновался. Не потому, что ждал чего-то особенного, просто ему нравилось, когда всё идеально. Чай нужной температуры, печенье на тарелочке, салфетки аккуратно разложены. Агнес заслуживала уюта. Она всегда такая напряжённая, словно ждёт удара со спины. Сегодня он хотел, чтобы она просто отдохнула.
В дверь постучали. Три коротких, резких удара. Сигма улыбнулся – её стиль.
— Открыто! — крикнул он, поправляя одежду.
Агнес вошла, и воздух в комнате будто сгустился. Чёрное платье с вырезом, туфли на каблуках, волосы мягко спадают на плечи. От неё пахло дорогими духами – с ноткой дыма и вишни. Сигма открыл рот, чтобы сказать, как она красиво выглядит, но слова застряли в горле, когда он заметил кружевной край, выглядывающий из выреза.
— Проходи, — выдавил он, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Я чай заварил. Зелёный, ты любишь такой да..?
Агнес скользнула по комнате взглядом. Чисто, аккуратно, на столе две кружки и вазочка. Диван застелен пледом. На полках книги. Всё дышало спокойствием, которое она не умела принимать.
— Люблю, — коротко ответила она, садясь на диван.
Сигма сел на противоположный край, оставляя между ними приличное расстояние. Он налил чай, подвинул печенье. Агнес взяла кружку, сделала глоток и посмотрела на него поверх края. Он не сводил с неё глаз – но не так, как другие. Не с голодным, оценивающим взглядом. Он просто смотрел, как будто хотел убедиться, что ей тепло, что ей комфортно.
— Вкусно? — спросил он, в его голосе звучала только искренняя надежда.
— Вкусно, — ответила она и отставила кружку.
Тишина повисла в комнате. Агнес ждала. Она привыкла, что приглашения "на чай" – это лишь ширма. За ней всегда следовало что-то большее. Она готовилась к этому – именно поэтому надела кружево, именно поэтому так тщательно выбирала платье. Она была готова сыграть роль, которую от неё ждали. Но Сигма просто сидел и смотрел на свои руки.
— Сигма, — начала она, и голос прозвучал жёстче, чем она планировала.
Он поднял глаза. Настороженный, как кролик.
— Ты действительно пригласил меня… просто попить чай?
Сигма моргнул. Задумался. Потом искренне удивился.
— А что ещё?
Агнес подалась вперёд, и кружево неприятно впилось в кожу под платьем.
— Обычно, когда парень зовёт девушку к себе домой вечером, он подразумевает нечто большее, — сказала она, и в голосе мелькнула едва заметная усталость.
Сигма несколько секунд переваривал её слова. Потом до него дошло, и его лицо стало пунцовым.
— А... — выдохнул он. — Я… Нет. То есть, я не… Я правда просто хотел чаю. Ну, и чтобы ты отдохнула. Ты последнее время такая нервная… Я думал, тебе будет приятно посидеть в тишине...
— Без продолжения? — уточнила она, и в её голосе промелькнула усмешка.
— Без продолжения! — резко подтвердил Сигма. — Я вообще не думал про… то есть, я думал, но не в смысле… Короче, я просто хотел, чтобы тебе было хорошо.
Агнес опустила взгляд на своё платье. На кружево, которое сейчас казалось таким глупым. Она выдохнула – медленно, с облегчением.
— Ну хорошо, — сказала она и встала.
Сигма замер. Она собирается уходить?
— В таком случае, — продолжила Агнес, расстёгивая платье, — я сейчас вернусь. Это бельё ужасно неудобное. Оно впивается в спину. Если бы я знала, что это просто чай, я бы никогда не надела это.
Сигма отвернулся к стене так резко, что хрустнула шея.
— Можешь взять мою футболку! — выпалил он. — На крючке в ванной, серая. Она мягкая!
— Спасибо, — тихо сказала Агнес, и в слове прозвучала та самая нежность, которую она редко позволяла себе.
Девушка скрылась за дверью ванной, а Сигма уставился в стену и пытался унять бешено колотящееся сердце. Через пару минут она вышла в его огромной серой футболке, босиком, с распущенными волосами.
— Теперь намного лучше, — сказала она и села рядом, почти вплотную.
Агнес взяла кружку, сделала глоток и положила голову ему на плечо. Сигма осторожно выдохнул и накрыл её ладонь своей.
— Просто чай, — прошептала она, прикрывая глаза.
— Просто чай, — согласился он.
конец долгам
😈4🍾2🕊1
𝒟ℴ𝓈𝓉ℴℯ𝓋𝓈𝓀𝓎 × 𝒜𝓉𝓈𝓊𝓈𝒽𝒾
Белый снег за окном кабинета казался Ацуши таким же холодным и равнодушным, как взгляд Достоевского, когда тот ставил очередную "неуд." в его зачетке.
— Накаджима, — голос преподавателя звучал мягко, почти ласково, но от этого по спине бежали мурашки. — Это уже четвертая ваша оговорка за семестр.
— Я исправлюсь, правда! — Ацуши вжал голову в плечи, пряча покрасневшие уши за белоснежной челкой. — Дайте мне еще одну пересдачу. Я… я выучу.
Фёдор медленно обвел пальцем край своего стола, словно рисуя невидимые линии. На самом деле он знал: Ацуши совсем не тупой. Он – гениальный, но до невозможности рассеянный. Вместо конспектов по материалу он читает ночью детективы, а на лекциях рисует в тетради всякий бред. Но смотреть, как этот неуклюжий юноша закусывает губу, пытаясь вспомнить цитату, было любимым ритуалом Фёдора.
— Хорошо, — Фёдор откинулся на спинку кресла, складывая длинные бледные пальцы в замок. — В пятницу. В это же время.
Накаджима выдохнул с облегчением, и на его лице расцвела та самая смущенная, виноватая улыбка, из-за которой Достоевский, собственно, и придумал эту систему вечных "хвостов". Он бы мог поставить зачет автоматом еще месяц назад. Но тогда он больше не увидит, как тигр мнет в руках потрепанную тетрадь, как его глаза становятся влажными от отчаяния, а потом вдруг сияют надеждой, когда препод говорит "приходите".
— До пятницы, — Фёдор чуть заметно улыбнулся, глядя, как студент пулей вылетает из кабинета, спотыкаясь о порог.
Ацуши, уже в коридоре, прижимая к груди рюкзак, прошептал самому себе:
— Он точно хочет меня отчислить…
Но в его груди почему-то бешено колотилось сердце. И он уже знал, что в пятницу снова перепутает все цитаты. Просто чтобы услышать этот бархатный, насмешливый голос и почувствовать на себе пронзительный взгляд этих красивых глаз.
Белый снег за окном кабинета казался Ацуши таким же холодным и равнодушным, как взгляд Достоевского, когда тот ставил очередную "неуд." в его зачетке.
— Накаджима, — голос преподавателя звучал мягко, почти ласково, но от этого по спине бежали мурашки. — Это уже четвертая ваша оговорка за семестр.
— Я исправлюсь, правда! — Ацуши вжал голову в плечи, пряча покрасневшие уши за белоснежной челкой. — Дайте мне еще одну пересдачу. Я… я выучу.
Фёдор медленно обвел пальцем край своего стола, словно рисуя невидимые линии. На самом деле он знал: Ацуши совсем не тупой. Он – гениальный, но до невозможности рассеянный. Вместо конспектов по материалу он читает ночью детективы, а на лекциях рисует в тетради всякий бред. Но смотреть, как этот неуклюжий юноша закусывает губу, пытаясь вспомнить цитату, было любимым ритуалом Фёдора.
— Хорошо, — Фёдор откинулся на спинку кресла, складывая длинные бледные пальцы в замок. — В пятницу. В это же время.
Накаджима выдохнул с облегчением, и на его лице расцвела та самая смущенная, виноватая улыбка, из-за которой Достоевский, собственно, и придумал эту систему вечных "хвостов". Он бы мог поставить зачет автоматом еще месяц назад. Но тогда он больше не увидит, как тигр мнет в руках потрепанную тетрадь, как его глаза становятся влажными от отчаяния, а потом вдруг сияют надеждой, когда препод говорит "приходите".
— До пятницы, — Фёдор чуть заметно улыбнулся, глядя, как студент пулей вылетает из кабинета, спотыкаясь о порог.
Ацуши, уже в коридоре, прижимая к груди рюкзак, прошептал самому себе:
— Он точно хочет меня отчислить…
Но в его груди почему-то бешено колотилось сердце. И он уже знал, что в пятницу снова перепутает все цитаты. Просто чтобы услышать этот бархатный, насмешливый голос и почувствовать на себе пронзительный взгляд этих красивых глаз.
Здравствуйте,
достацу.
спокойной ночи.
4❤3💘2✍1
𝒮𝒾ℊ𝓂𝒶 × 𝒞𝒽𝓊𝓊𝓎𝒶
Дождь забарабанил по стеклу, когда Чуя вышел из душа. В комнате пахло влажной шерстью и дорогим виски, которым Сигма, судя по всему, решил согреться после рабочего дня. Управляющий казино сидел в кресле у камина, поджав ноги, и лениво перелистывал книгу в мягкой обложке.
Чуя остановился в проходе, наблюдая за ним. Рыжие волосы всё ещё отдавали влагой, капли скатывались по ключицам, но он не обращал на это внимания. Взгляд был прикован к фигуре у камина. Слишком спокойной, слишком уютной и домашней.
— И долго ты собираешься притворяться, что занят? — бросил Чуя, нарушая тишину.
Голос прозвучал резче, чем он планировал. Но Сигма лишь на мгновение замер, перелистывая страницу, а затем медленно поднял голову. Его сиреневые глаза, с мягким отблеском пламени встретились с глазами Чуи, и на губах заиграла лёгкая улыбка.
— А я и не притворяюсь, — ответил он. — Я действительно читаю. В отличие от некоторых.
Чуя фыркнул, но в его груди что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, оставляя мокрые следы на паркете, и остановился прямо перед креслом.
— Покажи хоть, что читаешь.
Сигма протянул книгу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, прохладные у Сигмы и горячие после душа у Чуи.
— "Цветы зла", — прочитал Чуя, прищурившись. — Ты серьёзно? Среди ночи читаешь такую чушь?
— А что мне ещё делать? — пожал плечами Сигма, наблюдая за тем, как Чуя держит книгу, осторожно, почти бережно, будто это не просто томик стихов, а что-то живое. — Ждать, пока ты выйдешь из душа и начнёшь критиковать абсолютно всё, начиная от моего вкуса и заканчивая тем, как я дышу?
— Я не критикую.
— Ты всегда критикуешь, — сказал Сигма, и в его голосе не было упрёка. Скорее, лёгкая усталая улыбка. — Даже сейчас, ты стоишь передо мной и уже ищешь, к чему бы придраться.
— Это потому что ты всё делаешь неправильно. — Парировал Чуя, но голос потерял остроту. Он вдруг перестал смотреть на книгу и перевёл взгляд на Сигму. На его шею, на ключицы, выглядывающие из-под свободного свитера. На то, как пламя камина играет в его волосах.
Сигма заметил этот взгляд. И вместо того чтобы отвести глаза, он чуть склонил голову, словно приглашая смотреть дальше.
— Чуя, — тихо сказал он, и его голос был почти невесомым. — Если хочешь сесть – садись. Ты же не стоишь просто так, чтобы смотреть на меня. Я знаю, что ты устал.
— Я не устал.
— Ты всегда устаёшь после рабочего дня.
Чуя стиснул зубы. Всё это было до смешного правильно. И вместо того, чтобы огрызнуться, он просто... сел. На пол. Спиной к камину, рядом с креслом Сигмы, положив голову на подлокотник.
— Ты тоже не из тех, кто умеет отдыхать, — тихо сказал он, глядя на огонь. — По ночам работаешь, как проклятый.
Сигма улыбнулся, и в улыбке этой была какая-то особенная нежность. Он не ответил. Просто смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, а рука упирается в рыжий затылок. Пальцы, почти незаметно, коснулись волос Чуи.
Дождь забарабанил по стеклу, когда Чуя вышел из душа. В комнате пахло влажной шерстью и дорогим виски, которым Сигма, судя по всему, решил согреться после рабочего дня. Управляющий казино сидел в кресле у камина, поджав ноги, и лениво перелистывал книгу в мягкой обложке.
Чуя остановился в проходе, наблюдая за ним. Рыжие волосы всё ещё отдавали влагой, капли скатывались по ключицам, но он не обращал на это внимания. Взгляд был прикован к фигуре у камина. Слишком спокойной, слишком уютной и домашней.
— И долго ты собираешься притворяться, что занят? — бросил Чуя, нарушая тишину.
Голос прозвучал резче, чем он планировал. Но Сигма лишь на мгновение замер, перелистывая страницу, а затем медленно поднял голову. Его сиреневые глаза, с мягким отблеском пламени встретились с глазами Чуи, и на губах заиграла лёгкая улыбка.
— А я и не притворяюсь, — ответил он. — Я действительно читаю. В отличие от некоторых.
Чуя фыркнул, но в его груди что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, оставляя мокрые следы на паркете, и остановился прямо перед креслом.
— Покажи хоть, что читаешь.
Сигма протянул книгу, и их пальцы на мгновение соприкоснулись, прохладные у Сигмы и горячие после душа у Чуи.
— "Цветы зла", — прочитал Чуя, прищурившись. — Ты серьёзно? Среди ночи читаешь такую чушь?
— А что мне ещё делать? — пожал плечами Сигма, наблюдая за тем, как Чуя держит книгу, осторожно, почти бережно, будто это не просто томик стихов, а что-то живое. — Ждать, пока ты выйдешь из душа и начнёшь критиковать абсолютно всё, начиная от моего вкуса и заканчивая тем, как я дышу?
— Я не критикую.
— Ты всегда критикуешь, — сказал Сигма, и в его голосе не было упрёка. Скорее, лёгкая усталая улыбка. — Даже сейчас, ты стоишь передо мной и уже ищешь, к чему бы придраться.
— Это потому что ты всё делаешь неправильно. — Парировал Чуя, но голос потерял остроту. Он вдруг перестал смотреть на книгу и перевёл взгляд на Сигму. На его шею, на ключицы, выглядывающие из-под свободного свитера. На то, как пламя камина играет в его волосах.
Сигма заметил этот взгляд. И вместо того чтобы отвести глаза, он чуть склонил голову, словно приглашая смотреть дальше.
— Чуя, — тихо сказал он, и его голос был почти невесомым. — Если хочешь сесть – садись. Ты же не стоишь просто так, чтобы смотреть на меня. Я знаю, что ты устал.
— Я не устал.
— Ты всегда устаёшь после рабочего дня.
Чуя стиснул зубы. Всё это было до смешного правильно. И вместо того, чтобы огрызнуться, он просто... сел. На пол. Спиной к камину, рядом с креслом Сигмы, положив голову на подлокотник.
— Ты тоже не из тех, кто умеет отдыхать, — тихо сказал он, глядя на огонь. — По ночам работаешь, как проклятый.
Сигма улыбнулся, и в улыбке этой была какая-то особенная нежность. Он не ответил. Просто смотрел на огонь, чувствуя, как тепло разливается по лицу, а рука упирается в рыжий затылок. Пальцы, почти незаметно, коснулись волос Чуи.
Я вообще то в ресте, так что давайте, пока👋
❤2🔥1🍾1
𝒟𝒶𝓏𝒶𝒾 × 𝒪𝒹𝒶𝓈𝒶𝓀𝓊
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
Серый утренний свет сочился сквозь больничные жалюзи, рисуя на стене полосы, похожие на клетку. Дазай сидел на кровати, поджав колени к груди, и смотрел в противоположный угол.
Там, в углу, где стык стен казался особенно глубоким, колыхалась тьма. Она дышала, шевелилась, принимая очертания людей с провалами вместо лиц. Они беззвучно кричали, тянули к нему руки с неестественно длинными пальцами.
— Доброе утро, — раздался спокойный, чуть хрипловатый голос, и тьма в углу вздрогнула, но не исчезла.
Дазай повернул голову. Одасаку стоял в дверях палаты, держа в руках две чашки дымящегося кофе. Он был единственным пятном тепла в холодном мире Осаму.
— Они снова здесь? — спросил Ода без осуждения, просто констатируя факт. Он подошел и сел на край кровати. Те, что были в углу, зашипели, но Одасаку не обращал на них внимания.
Он протянул Дазаю чашку. Их пальцы на секунду соприкоснулись – и рука Дазая перестала дрожать. Горячий керамический край обжигал ладони, но это было приятно. Настоящее.
— Сегодня я видел фигуру с ножом, — тихо сказал Дазай, не сводя глаз с потолка, где теперь расползалось серое пятно. — Она стояла у твоей спины.
— Мм, — Одасаку сделал глоток. — Я бы заметил. Они ведь не могут меня коснуться, правда?
— Правда, — выдохнул Дазай.
Он придвинулся ближе, уткнувшись лбом в плечо Одасаку. Пахло дымом, старой бумагой и успокаивающей горечью. Галлюцинации замерли, не смея приблизиться. Для них Сакуноскэ был стеной, бастионом. Каждый день он сидел здесь, рассказывал о своих дурацких историях, о которых никогда не мог забыть, и о написанном романе. Он называл Дазая "достаточно хорошим" и смотрел своими усталыми, но такими тёплыми глазами.
Врачи приходили, меняли капельницы, давали таблетки. Одасаку всегда был рядом. Даже когда его не пускали, Дазай видел его – иногда он просто стоял за стеклом или сидел на подоконнике, читая книгу, и одна только эта спокойная фигура усмиряла чудовищ.
Процесс лечения был долгим и мучительным. Голоса становились тише, образы – прозрачнее. И каждый день Одасаку улыбался немного грустнее.
— Скоро всё пройдет, — сказал он однажды, когда Осаму впервые смог посмотреть на пустой, совершенно пустой угол.
— А ты останешься? — спросил Дазай, чувствуя необъяснимую тревогу.
Одасаку промолчал. Он просто положил руку ему на голову, и прикосновение было таким теплым, что Дазай чуть заплакал.
А потом наступил день, когда Дазай проснулся и мир вокруг стал кристально чистым. Серый свет больше не пугал. Шум за окном казался просто шумом. Шатен медленно повернул голову.
Угол был пуст. Не было ни теней, ни фигур, ни шевелящейся тьмы. Только стены, окрашенные в больничный цвет.
— Одасаку? — позвал он, и его голос эхом разнесся по палате.
Никто не ответил.
Дазай вскочил с кровати, подбежал к двери, распахнул ее. Коридор был пуст. Только медсестра у поста что-то писала в журнале.
— Где Одасаку? — спросил он, почти выкрикивая. — Где Ода?
Медсестра подняла на него удивленные глаза.
— Одасаку? Кто это, Господин Дазай? Вы никого не ждали. Вы всегда были здесь один.
Впервые за долгие месяцы Дазай стоял в абсолютно реальном мире и не чувствовал ничего, кроме ледяной пустоты. Чудовища ушли. Вместе с единственным, кто умел их прогонять.
Он медленно сполз на пол, прижимая ладони к лицу, но слез не было. Была только тишина. И острая, как бритва, мысль: он излечился. Он здоров. И это стоило ему друга – его единственного тепла, его единственной истины, которую он теперь никогда не сможет увидеть снова. Даже в галлюцинациях.
1✍2😈2🕊1🐳1🍾1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
тачигины любимые, сегодня без стекла 🥱
4🔥2💘2❤1🐳1🍾1😈1💅1
𝒢𝒾𝓃 × 𝒯𝒶𝒸𝒽𝒾𝒽𝒶𝓇𝒶
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
Дождь в Йокогаме шёл уже третьи сутки. Он лил не переставая, превращая улицы в лабиринт из мокрого асфальта и отражений неоновых вывесок. Гин стояла под козырьком заброшенного склада, прижимая к груди сумку с отчётами для Мори. Её длинная чёлка слиплась от влаги, а тонкая ткань чёрного платья промокла насквозь, она не чувствовала холода.
Вдалеке, в туманной дымке, мелькнула темно-зелёная куртка. Сердце забилось с новой, болезненной силой. Она узнала бы эту походку, этот силуэт, эту небрежную грацию из тысячи. Это был Тачихара.
Он шёл не к ней. Он просто переходил дорогу, уткнувшись в экран телефона и что-то яростно печатая одной рукой. Гин вжалась спиной в холодную кирпичную стену, делая себя невидимой. Её дыхание сбилось. "Просто пройди мимо, – беззвучно молила она. Просто не оборачивайся"
Но он, словно почувствовав её взгляд, вдруг остановился. Поднял голову и увидел её. Она застыла. Время остановилось. Стеклянная стена между ними, выстроенная из лжи и приказов Портовой мафии, стала осязаемой. Он смотрел на Гин своими пронзительными глазами, и в них плескалась такая гамма чувств, что у неё перехватило горло. Гнев. Тоска. Непонимание. И надежда – та, которую она убивала в себе каждый день.
— Гин... — голос Тачихары сорвался, и это было больше похоже на удар.
Она не ответила. Не могла. Она была призраком для него, даже когда стояла в трёх метрах. Тачихара сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отшатнулась, нащупав пальцами холодный кинжал, спрятанный в складках платья. Акутагава была готова ударить – не по нему, а по реальности, которая их разделяла.
— Для тебя меня больше нет. — Прошептала она одними губами.
Девушка резко развернулась и нырнула в переулок, сплетённый из теней и мусорных баков. Она бежала, разрезая воздух, как нож, оставляя его одного на тротуаре под аккомпанемент дождя.
Мичизу не стал её преследовать. Он просто стоял, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, и смотрел вслед, пока её чёрный силуэт не растворился в пелене дождя, став частью ночной Йокогамы.
Позже, вернувшись в свою безликую комнату в штабе мафии, Гин сняла мокрое платье и села на пол, обхватив колени руками. Она уткнулась лбом в колени и позволила себе одну слезу, скатившуюся по щеке на чёрную ткань. Дождь за окном стихал, но внутри неё навсегда поселился ливень, который мог смыть только одно имя – Тачихара Мичизу.
балую тачигинами вас
❤2🍾2💘2🔥1😭1
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
я вспомнила что среди вас есть любители соукоку, вот вам 🥱
❤2🔥2😈2💘2