там, где ты меня целовала ледяными губами — теперь волдыри и ожоги.

все возишь и возишь эти проклятые саночки, забывая, что надо кататься, хотя бы изредка.

вот я стою в распахнутом пальто
и мир течёт,
глаза сквозь решето
сквозь решето непониманий.

я глуховат,
я, боже, слеповат:
не слышу слов
и ровно в двадцать ватт
горит луна.

пусть так.

меня убивает наше молчание — день, проведённый без тебя, мне пуст. помнишь, когда ты хватала жадно каждое мое слово?
мне без тебя грустно.

даже если вокруг цветёт весна.

большая печаль защемила мне сердце, и я закрыл глаза, как будто это могло помочь мне отмахнуться от страшной картины.

почем твоей звезде сиять
себя сжигая в небе ясном?

я рад, что идет сильный дождь.

это то, как я чувствую себя внутри.

ведь мое сердце холодное как лёд.

ты не придёшь,
а кто-нибудь другой придёт.

россия — подсознательное мира.

мы обязательно встретимся, слышишь меня? прости.

там, куда я ухожу — весна.
я знаю, ты сможешь меня найти.
не оставайся одна.

смерть придет, у неё
будут твои глаза.

и мы не ходим на свидания
да никогда и не пойдем,
зато не будет расставания
и слез под проливным дождем.

в отражении — похоть лжеца.
я потерянный, павший в бою.
ты сказала: «не стой у крыльца,
я приму твою боль как свою».

жизнь это танец, но танец пьяницы.

я два часа думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой. как он будет беречь и любить её?

я лёг на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. ночью определение пришло: «тело твоё буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережёт свою единственную ногу».

я вскочил, полупроснувшись. в темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки — «единственную ногу» и заснул. а утром два часа думал, что это за «единственная нога».