с каждым днём сильнее пропадает необходимость непременно быть понятой, непременной стать принятой — даже самыми близкими. я скоро перестану разговаривать и начну плакать. ведь как оказалось, можно выплёвывать слова слезами.

«мне нравится, если дом, где женщина живёт в одиночестве, имеет ветхий заброшенный вид.

пусть обвалится ограда. пусть водяные травы заглушат пруд, сад зарастёт полынью, а сквозь песок на дорожках пробьются зелёные стебли…

сколько в этом печали и сколько красоты!

мне претит дом, где одинокая женщина с видом опытной хозяйки хлопочет о том, чтобы всё починить и подправить, где ограда крепка и ворота на запоре».

я всегда вру только чистую правду

— скажи: разве не кажется тебе, что она какая-то особенно умная?
— мне кажется, что она какая-то особенно несчастная.

вместе нам одиноко

они уходят, начинают новые жизни, обретают своё счастье
а ты так и остаёшься пустым и одиноким

чёрт.

я тобою оставлен.
я тобою отравлен.

photography by david bailey, 1973.

всю жизнь свою я погибал, и никак не мог погибнуть.

непреклонное, навязчивое, извечное, необузданное
стремление воссоздать жизнь.

сбегаю с ума.

забытая. думаешь, меня это слово ранит? ты меня никогда не знал, меня твоё забвение не коснётся.

моё сердце не чувствует трепета
моё сердце не чувствует
моё сердце
моё
изувечено.

в какой-то день, подобный этому, чуть позже, чуть раньше, ты без удивления обнаруживаешь, что что-то не так; что, честно говоря, ты не умеешь и никогда не научишься жить.

граждане,
у меня
огромная радость.
разулыбьте
сочувственные лица.

мне
обязательно
поделиться надо
стихами
хотя бы
поделиться.