во мне теперь очень тихо и пусто — как в доме, когда все ушли и лежишь один, больной, и так ясно слышишь отчётливое металлическое постукивание мыслей.

дело в том, что я почему-то умираю. они все допрашивают меня, что со мной и почему я молчу и отчего я умираю, – и эти вопросы сейчас самое трудное для меня и тяжелое; я знаю, что они спрашивают от любви и хотят помочь мне, но я этих вопросов боюсь ужасно. разве всегда знают люди, отчего они умирают ? мне нечего ответить, а они все спрашивают и мучают меня ужасно.

кто я, когда я чувствую ?

что умирает во мне, когда я — это я ?

кто-то, кого вы ещё даже не встретили, задается вопросом, каково это – знать кого-то вроде вас.

я по асфальту шагаю

с тем, кого сберечь не смогу.

я был совершенно пуст, как прозрачный сосуд, ожидающий неизвестного, но неизбежного содержания.

иногда мои кости прогибаются под тяжестью всех тех жизней, которые я не проживаю.

я, не прыгая с моста, начал здесь тонуть.

никого.

ничего.

никогда.

послевкусие необратимости.

кажется, я опять хотел подписаться «твой» ? нет ничего лживее такой подписи.
нет, свой и вечно только себе преданный, вот кто я такой и с таким собой должен пытаться сжиться.

ты знаешь, мэри,
есть истина в вине и теле,
религии и постели.
но я отыскал в тебе.

я бы хотел не знать тебя.

но есть ещё услада:
я жду того, кто первый поймет меня, как надо, —

и выстрелит в упор.

слепые обсуждают свет солнца.

чaсто я просыпался ночью, оглядывал комнату и спрашивал себя:

«нe в aду ли я ?»

чем дольше ты живёшь на одном месте, тем больше и вещи, и люди опошляются, загнивают и начинают вонять специально назло тебе.