мне опять твой голос чудится, жизнь моя, боль моя,

быть может, наша встреча сбудется.

сколько ни сделай доспехов, орудий.

мы всё ещё хрупкие,

всё ещё люди.

как мне хотелось бы, чтоб ты сейчас мне говорила — проникновенно так:
люблю тебя, мое солнце, моя жизнь, люблю твои глаза — закрытые, все хвостики твоих мыслей, твои протяжные гласные, всю душу твою от головы до пят.

я устал.

ложусь.

люблю тебя.

не удерживай того, кто уходит от тебя.

иначе не придет тот, кто идет к тебе.

сколько ножей провернулось в твоем сердце ?

год назад мы не спали до трех утра, болтая обо всем на свете. а сегодня я даже не знаю как поздороваться с тобой.

есть такая легенда — о птице, что поет лишь один раз за всю свою жизнь, но зато прекраснее всех на свете. однажды она покидает свое гнездо и летит искать куст терновника и не успокоится, пока не найдет. среди колючих ветвей запевает она песню и бросается грудью на самый длинный, самый острый шип. и, возвышаясь над несказанной мукой, так поет, умирая, что этой ликующей песне позавидовали бы и жаворонок, и соловей. единственная, несравненная песнь, и достается она ценою жизни. но весь мир замирает, прислушиваясь, и сам бог улыбается в небесах. ибо все лучшее покупается лишь ценою великого страдания.

я хотел бы вырвать с корнем свою любовь, швырнуть на пол и растоптать. и сразу броситься к ней, приникнуть, чтобы она через мои глаза снова влилась в мое сердце. я хотел бы снять с терезы вину, как снимают замаранную одежду.
я хотел, чтобы любовь отросла, как скошенная трава. пусть бы выросла совсем другая, новая, как зубы у детей, как волосы, как ногти. пусть бы росла она как ей угодно. я вздрагивал от холода постели, потом, согревшись, вздрагивал, пугаясь своего же тепла.

а быть может, в это самое время какой-нибудь случайный прохожий смотрел с темнеющей улицы в вышину, на наши освещенные окна, и думал о том, какие человеческие тайны прячутся за их желтыми квадратами. и мне казалось, что я вижу этого прохожего, его поднятую голову, задумчивое лицо. я был здесь, но я был и там тоже, завороженный и в то же время испуганный бесконечным разнообразием жизни.