я два часа думал над словами о нежности одинокого человека к единственной любимой. как он будет беречь и любить её?

я лёг на третью ночь спать с головной болью, ничего не придумав. ночью определение пришло: «тело твоё буду беречь и любить, как солдат, обрубленный войною, ненужный, ничей, бережёт свою единственную ногу».

я вскочил, полупроснувшись. в темноте обугленной спичкой записал на крышке папиросной коробки — «единственную ногу» и заснул. а утром два часа думал, что это за «единственная нога».

я не просил у тебя ни внимания, ни заботы. я не хотел твоей ласки, ревности, прикосновений. я не мучал тебя, я не трогал тебя. я не ждал твоих слез и не жаждал любви.

я просто
просил в меня
верить.

когда-нибудь мой след тебя найдёт
он заведёт тебя в глухие дали
ты встретишь то, что по пути теряли
безумные, ушедшие вперёд

ад — это другие.

люди меняют людей,
после
уходят
пустыми.

ни ночи, ни дня,
ни рая, ни ада.
мертвые пусть лежат,
а жизнь — это падать,
вставать и падать
потом снова вставать —
и так до конца.

важна не линия, а точка,
в которой она оборвётся.

ты меня поражала,
как самое страшное из несчастий,
как смерть кого-то,
кого мы любим больше себя,
как сознание, что мы изгнаны в леса, подальше от людей,
как самоубийство.

ты была топором, способным разрубить замёрзшее озеро внутри меня.

как рай земной
под кипарисами
поумирай со мной,
поговори со мной.

кто в себе не носит хаоса, тот никогда не породит звезды.

терзает ночь мои опухшие веки
я ничего, ничего об этом не помню
моя любовь осталась в двадцатом веке.

моя любовь, ты носишь в себе театр.

сколько актов любви
тебе нужно пройти,
чтобы наконец
разглядеть ее в зеркале?

мы так любим дешёвые драмы
с непродуманными диалогами,
где актеры немножечко переиграли
со вздохами,
криками,
стонами.

я снова проспал и проснулся в обед.

прости, я забыл,
что тебя нет.

меня ожидает вечная жизнь в телефонной будке
делаю вдох и выдох, продолжаю набирать номер
ее зная, есть ли вообще адресат или только мои монологи

я проснусь с ошпаренными глазами:

ты приехал.

мне не сказали.

«во мне так много любви, мне некуда излить свои чувства»,

сказал, скрестив ладони,
уставившись в пол,
мой главный палач,
пророк и губитель.

на теле твоём — как на смертном о́дре —
сердце
дни
кончило.

я голодный до твоих касаний