«и бог создал женщину», 1956 г.

нo кто же твоего лица теперь коснётся руками?

мне нe безразлично в каком мире будут жить мои дети. поэтому у меня их нет.

в сущности, нет ни прекрасного стиля, ни прекрасной линии, ни прекрасного цвета, единственная красота — это правда, которая становится зримой.

но ведь кроме этой последней, ничтожной, исчезающей, почти не существующей надежды,
у нас ничего нет.

теперь нет ни юношей, ни молодых девушек; двадцатилетние старики и старухи устало бродят по свету, обдумывая пользу жизни, исследуя порок и насмехаясь над чувствами.

с тех пор, как её жестоко убили, он сидит у окна.
никакого телевизора, чтения, переписки. его жизнь — то, что видно через занавески.
ему плевать, кто приносит еду, платит по счетам, он не покидает комнаты.
его жизнь — пробегающие физкультурники, смена времен года, проезжающие автомобили, её призрак .
он не понимает, что в обитых войлоком палатах нет окон.

я завязал с наркотой. я переспал с пустотой. кончил судьбе на лицо.
выжил в конце концов.
прожил, что меня нет.
взял и выключил свет/ взял и снова включил.

предыдущей строки нет.

дорогой друг, на самом деле во мне нет ничего прекрасного, и это грустно.

и вот, будучи молодым и погрязшим в безумие,
я влюбился в меланхолию.

если я обречен на ад, пусть будет так. хватит с меня фальшивого рая. хватит проклятого волшебства. ты ненавидишь меня, а я ненавижу тебя. посмотрим, у кого это получается лучше. но сперва я уничтожу твою ненависть. я сделаю это сейчас. моя ненависть холодней, сильнее, а твоя тебя не согреет. ты остаешься ни с чем.

чтобы справиться со своим отчаянием, все больше замыкаясь в себе, я бездумно вырабатывал суровую дисциплину. она (отныне я буду ей подчиняться) сводилась примерно к следующему: на каждое обвинение, выдвинутое против меня, будь оно даже несправедливо, я от всего сердца отвечал утвердительно. едва лишь я произносил слово «да» либо заменявшую его фразу, как немедленно ощущал в душе потребность стать тем самым подонком, которым меня считали.