быть может, недалек день, когда, не в силах больше выносить весь накопившийся в нас страх, мы рухнем под его тяжестью. огонь небесный падет на нас, и, спасаясь от него, мы заберемся в земные недра, подальше от мира, который сами разграбили и испортили. и будем обитать под мертвыми и завидовать покою и блаженству этих беспечных, навеки праздных черепов, этих смиренных, мирных костей, наконец освободившихся от капризов крови и потребностей плоти. копошась в кромешной тьме, мы с облегчением перестанем смотреться в зеркало и с радостью утратим свои лица. у нас будут общие мучения, общие опасности, и все мы сделаемся похожими друг на друга, но и чужими друг другу, как никогда прежде.

я не знаю, о чем мне думать — о небе или о тебе.

и я читал в твоих глазах:

«мне ничего не жаль».

у меня нет друзей. друзья приходят и уходят; я утратил свою способность верить людям. я верю, что существует группа людей, которые думают, что они мои друзья. и так же я верю, что есть люди, которые в своем сердце дружелюбно относятся ко мне, но они не мои друзья, потому что я осознал, что страх сильнее любви. поэтому если придет кто-то страшнее, они перестанут быть моими друзьями. так что у меня нет друзей, у меня есть семья.

ты – или часть моей семьи, или просто человек со стороны

michael triegel

все, что ты не меняешь — ты выбираешь.

я решил тебя разлюбить.

зачем, думаю, мне любить-то тебя, далекую — ты где-то там, а я тут. зачем, думаю, мне сохнуть по тебе — ты там с кем-то, а я тут без тебя. к чему, думаю, мне мучиться — разлюблю-ка я тебя, и дело с концом.

и я тебя разлюбил.

целый день я не любил тебя ни капельки.
целый день я ходил мрачный и свободный,
свободный и несчастный,
несчастный и опустошенный,
опустошенный и озлобленный,
на кого — неизвестно.

целый день я ходил страшно гордый тем, что тебя разлюбил,
разлюбил так храбро, так храбро и решительно,
так решительно и бесповоротно.

целый день я ходил и чуть не плакал — все-таки жаль было,
что я тебя разлюбил, что ни говори, а жаль.
но вечером я снова влюбился в тебя, влюбился до беспамятства.
и теперь я люблю тебя свежей, острой, совершенно новой любовью.

разлюбить тебя больше не пытаюсь, —

бесполезно.

а разве нужна причина, чтобы поцеловать человека ?

чтобы сказать, как нуждаешься в нём, и периодически напоминать об этом ?

разве нужна причина, чтобы просто любить ?

удивительно же, но лет 5 назад, мою сложившуюся нынешнюю жизнь я бы принял за ад.

страдания других кажутся нам объяснимыми и преодолимыми: мы полагаем, что другие страдают из‑за недостатка воли, смелости или трезвомыслия. всякое страдание, кроме нашего, представляется нам заслуженным или до смешного понятным; в противном случае единственной константой в непостоянстве наших чувств был бы траур. но траур мы носим только по самим себе. если бы мы смогли понять и полюбить безграничное число агоний, которые имеют место вокруг нас, и все жизни, которые представляют собой скрытые смерти, нам потребовалось бы столько сердец, сколько есть страдающих людей. а если бы у нас была удивительно долгая память, сохраняющая в виде настоящего всю совокупность наших прошлых мук, мы рухнули бы под такой ношей. жизнь возможна только благодаря слабости нашего воображения и нашей памяти.