надо быть постоянно готовым к угасанию интереса: к идеалам, работе, занятию, к человеку — и не выть на луну, когда это случится.

между первым и вторым дыханием — всегда разочарование, усталость и тоска.

поздней осенью трудно поверить, что когда-нибудь наступит весна. если же вообще не знать о смене времен года, то и предположить весну невозможно. логически она никак не вытекает из осени. логически из осени вытекает только зима.

лучше тебя никого нет,

но лучше б тебя и не было.

«… я живу в кошмаре, от которого время от времени я пробуждаюсь во снах…»

встретив тебя,

я начал бояться смерти.

она не хочет слышать, что она безупречна.

она хочет слышать, что ее любят, несмотря ни на что.

они знали, что это разрушит тебя

и

все равно сделали это.

вся моя жизнь — череда горьких шуток и ужасных ошибок.

жизнь захотела даровать смерть.

пропасть между нами легла.

попробуй полюбить меня, — и ты пропадёшь.

она танцует босая на моём изувеченном теле.

«10 октября. мучительное утро в постели. единственным выходом мне казался прыжок из окна».

а потом наступят дни, когда мы будем жить там,
где солнечный свет на вкус как вино.

и среди моего хаоса твои глаза были покоем.

поверь мне сегодня, пожалуйста.

ты — та часть меня, в которой я всегда буду нуждаться.

eugène fromentin, l’Incendie, 1820

ты занимаешь место в моем сердце, которое никто другой не сможет занять.

стол ломился от яств,
и в оттенках минора купаясь, бухтели валторны
захмелев, царь скучал, ковыряя фаянс
близстоящей питейной реторты
созерцая елейные морды
клевретов, филейные формы наложниц,
царь одним мановением гордым
велел торжество затяжное продолжить
секундою позже – наполненных кубков стена
шабаш бьется в конвульсиях пошлости
атмосфера кипит, под себя подминая всё
с ржаньем разнузданной лошади
архитектор прокрустовых лож
над столом нависает непуганым коршуном,
дабы пенилась в чашах граненных
кровь угнетённых, поруганных, брошенных
тут – всея несогласных отрада и рупор –
великан, что от государя по правую руку,
вздымает кубок под беленый купол
за царскую власть за челяди глупость
и богемные куклы, евнухи-слуги,
светская рухлядь, бесы с хоругвями –
все в едином порыве слепого холуйства
пьют за безмолвье и страх захолустья.

возможно, без этой боли я был бы никем.