никто не спасет тебя.

вставай.

мне всегда нравилась идея не быть тем, кем меня считают.

скучаю по тебе. всегда. днём и ночью, вечером и утром. ежеминутно, ежесекундно и ежечасно. каждый день, месяц и год. столетиями и тысячелетиями,

даже когда ты рядом,
всё равно скучаю.

её оголенные плечи, смущают даже богов.

больше всего я хочу прийти к тебе и лечь рядом.

и знать, что у нас есть завтра.

меня в тебе привлекло изящество
безнадёжного доверия.

я меньше всего нуждаюсь в твоём возвращении.

знаешь, верится так с трудом.

между нами осталась какая-то недоцелованность.

и нож у меня,

и раны мои.

эти приступы беспричинного, беспочвенного, ничем не оправданного страха, который хватает за горло, парализует на месте, поражает унизительным столбняком. на днях, при подъеме по лестнице, в полной темноте, меня вдруг остановило какой-то невидимой силой, навалившейся то ли извне, то ли изнутри; неспособный шевельнуться, я несколько минут стоял с отнявшимися ногами, как пригвождённый, онемев от бешенства и стыда. такое со мной уже не в первый раз и всегда заканчивается яростью и опустошением. что это за знак и откуда ?

давайте жить как цветы

дикие, прекрасные и залитые солнцем.

гнев мимолетен,

сожаления вечны.

когда кто-то переживает бурю,
ваше молчаливое присутствие сильнее миллиона пустых слов.

время иссякает каждый раз, когда ты не рискуешь и не осмеливаешься жить. ты потребляешь себя в страхах и сомнениях. твоя храбрость сильна, а твоя любовь — твой свет. внутри тебя его так много, что ты пугаешь всех, у кого его нет. давай, начинай любить себя и никогда не заканчивай. пора начать эту революцию

я знаю, о чем ты молчишь.

и желаю победы в той войне, о которой ты никому не говоришь.

собирая свой мир по крупицам, вытаскивая то одну деталь из собственных грёз, то другую, я создавал витраж из чудесных осколков своей прошлой реальности, и свет играл совсем иначе через призму новых узоров.

эти новые переливы и оттенки давали успокоение. успокоение и решимость не оплакивать невозвратимо разрушенное.

«влечение к обособлению и одиночеству воспитано чувством аристократическим. всякий сброд чрезвычайно общителен; принадлежность же человека к более благородному разряду прежде всего обнаруживается в том, что он не находит никакой радости быть с другими, а все более и более предпочитает их обществу одиночество».