всё рушится на моих глазах.

и возводится вновь.

когда тебе не с кем поделиться мыслями,

мысли начинают делить тебя между собой.

моё маленькое сердце бьётся так оглушающе громко.

ты пахнешь как любовь.

marcin cienski, не говорите об этом

такова была моя участь с самого детства. все читали на моем лице признаки дурных чувств, которых не было; но их предполагали — и они родились. я был скромен — меня обвиняли в лукавстве: я стал скрытен. я глубоко чувствовал добро и зло; никто меня не ласкал, все оскорбляли: я стал злопамятен; я был угрюм, — другие дети веселы и болтливы; я чувствовал себя выше их, — меня ставили ниже. я сделался завистлив. я был готов любить весь мир, — меня никто не понял: и я выучился ненавидеть. моя бесцветная молодость протекала в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли. я говорил правду — мне не верили: я начал обманывать; узнав хорошо свет и пружины общества, я стал искусен в науке жизни и видел, как другие без искусства счастливы, пользуясь даром теми выгодами, которых я так неутомимо добивался. и тогда в груди моей родилось отчаяние — не то отчаяние, которое лечат дулом пистолета, но холодное, бессильное отчаяние, прикрытое любезностью и добродушной улыбкой.

а боги смеялись все утро и вечер — смешила их фраза: «случайная встреча».

можно сбежать от чего угодно, только не от самого себя, увы.

весь мир – единая необъятная женщина, и мы – в самом ее чреве, мы еще не родились, мы радостно зреем.

все запутанное по самой природе своей тяготеет к ясности,

а все тёмное — к свету.

так и я тяготею к тебе.

может, боль настолько велика, что я её уже не чувствую.

он засмеялся, но тут же прикрыл рот ладонью, словно рассердился на себя за то, что перестал грустить.

сегодня я порочен, любовь моя.
во мне нет ничего, кроме яда.
пожалуйста, не подходи ко мне.
я поглощу тебя.

я говорю, что цветы цветут, потому что не верят в смерть.