1.
я всегда летел восемь часов
потом всегда семь часов
кажется, однажды я прилетел быстрее
и так всегда
я всегда прилетал в саратов
я всегда прилетал в магадан
я сидел в аэропортах сутками
и в московское небо серое
и в московское небо сирое
и в московские смоги стальные
и в московскую совесть остылую
я смотрел без желания взлёта
и всё ж взлетал.

2.
по домодедово можно шаркать так долго, что не захочется жить
а в шереметьево шаттлы скорые носятся, как меж городами
масштабы такие, что хоть оставайся жить
а магаданский аэропорт – имени владимира высоцкого, хотя
он не раз признавался, что не хотел бы у нас там жить
как и вообще – жить
мол, – подвиг
гагарина аэропорт – приличный
хоть и не гагариновского полёта
но даже ради такого
всё-таки стоило
жить
а во внуково
мне показалось в детстве
будто в больнице
голая плитка
и воздуха слишком много
и мне в нём тесно
и как-то особенно сложно
и как-то особенно хочется
выбраться поскорее
и жить.

3.
самолёт летел так долго
что от скуки
из него сочиняли столовую
и проспекты
для прогулки
в нём пытались есть мясо птицы
справлять нужду и плодиться
молиться
и даже спать
я же смотрел
на рассыпанные подо мной озёра
и скулил про неё и про имя её
что-то жалобно и позорно
и так нечем мне было заняться
раз в кудлатых ворохах неба
я видел, что белым зайцем
оно мечется, как угорелое
наконец
мы подлетели к москве
запропагандировали приборы
самолёт снова стал самолётом, а не
импровизированной столовой
самолёт заморщился и влетел
в кипящий искрой туман
имя её ебануло разрядом
оно зависло
и его намотало на лопасти
я бы, фёдор кузьмич
вы знаете
скоро сошёл с ума
но сходить мне не с чего, к счастью
я просто дурю по глупости.

4.
на камчатке ебано
я так увидел
но с камчатки приятно
глядеть на питер
на эти памятники
что значимы несомненно
скажи, забавно
для всех – бордюр
а для них – поребрик
для нас – поребрик
и пыльный ветер
осевший пепел
и смотришь так озадаченно
боясь притронуться к иллюминатору
вы знали, как он хрустит в полёте?
но там – не страшно
на высоте в миллионы взмахов
совсем не страшно
гоняться пальцами
за конденсатами
а на земле
чуть поодаль от
санкт-петербургских памятников
пылит, дымит и наводит ужасу
ёбаная камчатка
и если нерасторопно вдруг
надавить на оконный пластик
можно вывалиться за него
и там навсегда остаться.

5.
время от времени
как червяка в прорезиненных вздутых ладонях
под визги и вой на перроне
меня демонстрируют
придерживая брезгливо
всему пунктиру
необъятной нашей страны
и как тетивой сухожильною
мной
между собой сообщаются
чудовище и красавица
магадан и москва
у ней в подоле виднеется
бугристая голова
это
видать
саратов
да
нагулянный блядью виднеется
да
сходит сусальная позолота
как шелуха
не смоется нефтедолларовыми потоками
как чешуя
зачем же тебя так, бедного
да.

6.
возводится в ноздре одной свободной воздух, будто долотом
серого до удушья цвета воздух, мраморная пыль
в ороговевшей слизистой
эмаль пещерная вот-вот готова зазвенеть
и не хватает сил
я загнан в хирургическое стойло
меня, как в издевательство
никак не оторвут от быта
всё заявляется: пожалуйста, поешьте
но только, вот, лишь слепок едового
поспать пожалуйте, но в позе эмбриона
листайте на экране телефона нагроможденья пыли
и воздух нагоняют
как будто в целлофане
и вместе с целлофаном я его вдыхаю
и не хватает сил.

7.
вычистил переписки
пометил их жёлтой лентой
далее – работа анатома
в его отчётах
в разводах от выпитого
будет поблёскивать
твоя помада
я так потешался с того, как она намазана
свисала комьями с губ твоих, как виноградный куст
наверное, ты руководствовалась его приказами
привыкшего видеть напротив цветастых понурых шлюх
я сам бы столкнуться со шлюхой довольно рад
но они как-то шифруются, суки
наверное, им не понравится мой карман
набитый скатанными в крошку чеками
из фикспрайса
автобусов
в общем-то, стыдный по-своему жест
предъявлять тебе мусор взамен достатка
давай, уёбывай на манеж
там тебя ждет твой гондон в перчатках
тоже мне, джентельмен, ебать.

8.
я счастлив жить
писать стихи я счастлив
я счастлив поминать, как счастлив жить
и если вдруг напрут на нас ненастья
мой милый друг, припомни счастье жить
как радостно вставать с утра с постели
за счастье как вкушать чуть жжёный хлеб
приветливо глядеть на солнечные блики
что мечутся игриво по стене
я счастлив жить
писать стихи я счастлив
иначе жизни смыслить не могу
как не могу не скорчивать гримасу
как вспомню ту
как тошно, сука.

9.
одиссей скучал по любви и к ней продирался
клитофонт скучал по любви и к ней продирался
цезарь скучал по любви и к ней продирался
пушкин скучал по любви и к ней продирался
печорин скучал
граф безухов скучал по любви и к ней продирался
базаров скучал по любви и к ней продирался
ницше скучал по любви и к ней продирался
маяковский скучал по любви и к ней продирался
даже, кажется, евтушенко
и венечка ерофеев
один я окоченевшим взглядом врылся в следы её, не в силах боле сдвинуться с места.

10.
я так тебя люблю, что написал о том стихотворенье, помнишь
со всей доступной искренностью мне
потом, ничуть не разлюбив и даже, может, чувства приумножив
ещё раз написал, ещё раз, снова
и где-то прочитал, и где-то прокричал
я так тебя люблю, о боже
с тобой я виделся по барам, и при встрече
я строчки расторопно подбирал, чтобы
пока ты глаз не отвернула,
тебе я в них читал, читал, читал, читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
читал
достойный стихи? о чём мы? я люблю?
не знаю, но хотел бы их когда-нибудь кому-то прочитать
пока что это так, абстракции
ни на кого предметно не направленные.
что говорите? возможно так писать, ни разу не любя?
ну, раз написано, возможно
что? никуда я не смотрел
вы надоели мне, вы – очень неприятный слушатель
хотя вы не напрашивались, я первый начал
извините.

11.
меня, представь, позвали на давай поженимся
ну а я чего
давай
уедем в сызрань к тётушке на мельницу
там скрутим и съездим солёный каравай
под сенью трактора займёмся плодородьем
сплетётся ловко наша пастораль
и мне почти что жаль
что я не знаю толком
что такой сенья
с пасторалью
стою в дверях
как гость незванный
держу её в руках, как доченьку родную
пастораль
а номера я не придумал
всё как-то не успел
всё собирался, но
как жаль
лариса, что?
вы правы
как вы правы
заслужил.

12.
серебро с креста зачернилось и смялось
нет сна чтоб найти сон
вялость
нет сна чтобы снять стон
нет правды во имя которой он
и смеялись глаза его ввысь
кровью моей твои трубы забились
и ноздри едва ли пакет потягивали
рампа истерта и призрачна
горькие дали тебя обтягивали
что мне кричать заорать пристанывать
буквы не вяжутся с голым опытом
годы потрачены на беспамятство
кролик упитанный был завален
я стану сильней и честней
любого из выбранных в этой комнате
дайте мне только в кулачок понаяривать
да утопите в льняном болоте
белые воды прибьются намертво
и берегов истончатся нити
если мне хочется спать в завалинке
если в картоне пыли и саже
иконки
пустые окна семейного фотоальбома
я так буду счастлив?
ты мне не скажешь
в рваных трусах и измятом кителе
я загорюсь за рекой в обители
самых белесых на свете глаз
неупомрачительно синих губ
дико бурлит и гниет заквас
я захлебнусь в волосах родителей
мне ли не кланяться рыжим крестам
мне ли без слез поминать ушедших
мне ли всерьез поминать имена
которые хуже
которые хуже
примите меня
я прошу
примите
оля зина леша все вы
оля ли?
я не помню
я помню
приехала родственница к вам
несравненно более близкая во всех отношениях
нежели
и ваше лицо кровоточило всевозможными прорезями
которые раньше вам были нужны
чтоб смотреть на сашу и вторую, дочку
чтоб дышать смрадной пряностью дикого севера
чтоб выпивать выпивать выпивать
выпивать выпивать выпивать выпивать
вы умерли сразу практически
и знаете
а почему на вы? если технически
ты моя племянница
это я помню точно
оля зина леша все вы
оля ли
толку с крови если она молчит
может
проткни меня чем потоньше
и я изойдусь соплями и клеем
я буду ей верен
насколько ебливым сердечком моим возможно
а родственники пусть упокоятся горьким временем
и их имена мной не беспокоены
каково дерево
так и кресты
каждый каждому равен
так что же.

13.
трамваи уходят к трамваям
стягая тем самым город
в трамваях газеты читают
ломают тела остановок
пока не читают газет
и ждут, как проснётся город
сползётся обратно город
заводы работают
работают в них люди
трамваи ходят до заводов
заводов люди достигают
пренебрежением к себе
к побитым окнам остановок
к другим и в целом, исключая
пренебреженье к расписанью
с ним, так сложилось исконно
сложился хрупкий паритет
платя копейку, старый заводчанин
высматривая строгость цифр
чуть обнаружив звук и ритм
в порядке их расположенья
проглатывал билет, смочив слюной
скопившейся на языке
всего шесть цифр
каков эффект!
завод поёт
трамвай грохочет
день удивительно закончен
не умудрившись повредить
ни чувств, ни тела, ни карман
трамваи уходят к трамваям
стягая тем самым город
трамваи теперь продаются
трамваи теперь дерутся
прошу, позвоните в транспортную кампанию
доложите: приехал трамвай не вашего цвета
нам, что же, как остановку его?
прошу, уточните номер
он на боку трамвая несколько приотёрся
каждый за дело своё, несомненно, ратует
в трамваях вводят оплату
картой
билет набухает и комом встаёт
слюны не хватает, чтобы прочистить горло
цифры размножились, в них не найти порядка
заводчанин тихонько рукав жуёт
смотрит в чужие руки украдкой
можно вашу газету, заесть?
вы видели в ней провозвестье счастья?
заводчанин тихонько рукав жуёт
разбитый, как остановка
трамваи уходят к трамваям
маршрут нескончаемо долог.

14.
произошло, –
и не найдётся звукового обозначения произошедшему. есть факт звука, и факт последующих кровных излияний, и поспешных прощений, и наскоро зашкуренных дат, прежде обведённых и строго поставленных во внимание и на учёт. вышло оно так, – бытовал вокруг как следовало человеческий ход, плосконько натянуто было полотнище плавного хода человеческого, – да как прорезало, лопнуло полотнище, – так стянуло, схлопнуло и разбросало человеческие поселения и отношения по чуть только стало занявшимся выселкам звёздного колеса, обременением коего вновь – лишь тусклые подёргивания светил за пыльными зачатиями массы. –
нет предшествующему разрыву звуку ни наименования, ни обозначения, ни эквивалента природного толка или какого иного. таких имён человек не сподобился дать ни взрыву, ни треску, ни кишечным коликам; такими именами не певали птицы и не скулили псы. есть только факт звука, и всякое последовавшее прекращение взмахов топоров, пощёлкиваний курков и цоканья рюмок, – всё только гипотеза, лишённая отныне изнутренного обозрения.

15.
я вижу женщину в кудрях наполовину
в заполненном наполовину баре
бокал её наполовину пуст
её мужчина говорит вполсилы
его мужское таково наполовину
всё прочее забито будет мною
и женщина нага наполовину
и бар битком как будто в голосе моём
бокал под каблуком моим разлитый и разбитый
и плещется его мужское в нём
пока дымит укурена наполовину
в губах разбитых и разлитых папироска
пускай попробует ещё раз глянуть хлёстко
получит по вторую половину
будет знать.