Большую часть жизни Сакс прожил в одиночестве. В автобиографической книге 2015 года рассказал о том, что встретил свою любовь в 2008 году. Обозревателя The New York Times, Билли Хэйса. Все началось с дружбы и со временем их общение переросло в отношения. Не раз говорил о своей высокой стеснительности. И страдал от прозопагнозии — расстройство, при котором человек не распознает лица.

Рассказ «Собачья радость» в книге «Человек, который принял жену за шляпу» про него. Вот первые строчки:

«Стивен Д., двадцати двух лет, студент-медик, наркоман (кокаин, РСР, амфетамины.) Однажды ночью — яркий сон: он — собака в бесконечно богатом, «говорящем» мире запахов». Проснувшись обнаруживает себя в этом мире, словно все раньше было черно-белым, а теперь стало цветным.»

Я вспомнила про Сакса и впервые его увидела в прошлое воскресенье, на выставке про мозг. Там был фрагмент документального видео «Пробуждения». Люди, которые провели более сорока лет в летаргическом энцефалитом сне, просыпались, вставали, ходили, танцевали, говорили, радовались, любили. А рядом он, надежный и с доброй бородой.

Я сидела на кушетке, смотрела и плакала. На экране, в далеком 1969 происходило чудо и ад. Люди, пробуждались в возрасте 60-ти лет, но помнили себя двадцатилетних. Возвращенная жизнь, которую не вернуть.

Сакс предположил, что препарат леводопа, который используют при болезни паркинсона, сможет вернуть этих людей к жизни. Так и случилось. Только на некоторое время и давало разнообразные побочные эффекты, вроде обширных тиков. Подробнее про это можно посмотреть в этом репортаже 1990 года. И в фильме «Пробуждение» с Робином Уильямсом и Робертом де Ниро в главных ролях. Он очень добрый и трогательный.

И конечно, почитать у Сакса в одноименной книге. Где в предисловии он пишет:

«Я очень сильно сомневался в правомочности и моем моральном праве публиковать «рассказы» о моих пациентах и их жизни. Но они сами побуждали меня к этому, поощряя к публикации. Они с самого начала говорили мне: «Расскажите нашу историю, иначе о ней никто никогда не узнает». Они были не только пациентами, не только моими больными, но и учителями, и друзьями, и годы, которые я провел с ними, были самыми значительными в моей жизни. Мне очень хочется, чтобы частицы их жизни, их судьбы, их присутствия среди нас сохранились и продолжали жить во имя других как образцы человеческих мук и человеческого их преодоления».

Вопросы, которые Оливер Сакс задает в Пробуждении, не только опережали свое время, но и актуальны сейчас.

Какое место занимают люди с ментальными нарушениями в нашем мире? Можно ли предоставить им все права и свободы, которыми пользуются нормотипичные граждане? Является ли болезнь частью индивидуальности? Возможно ли, что лечение принесет потерю одной из граней личности? Ответы он ищет в каждой из своих книг.

Оливер Сакс работал практикующим неврологом и писателем до конца жизни.

В феврале 2015 года Оливер Сакс в своей колонке New York Times рассказал, что неизлечимо болен онкологическим заболеванием.

Статья заканчивается словами: «Не могу сказать, что мне не страшно. Но главное из чувств, которые я испытываю, — благодарность. Я любил и был любим; мне было многое дано, и я кое-что отдал взамен; я много читал, путешествовал, размышлял, писал. Я общался с миром тем особенным образом, каким писатели общаются с читателями. Самое главное: на этой прекрасной планете я чувствовал и мыслил, что само по себе являлось огромной привилегией и приключением».

В течении жизни Оливер Сакс выпустил 13 книг и сотни научных статей. Уже посмертно вышла его автобиография «On the Move: A Life», которая пока что не переведена на русский язык.

Писала этот текст неделю, очень сложно передать значимость Оливера Сакса как врача и писателя и мое им восхищение, интересно и не на десять страниц. Про него попросту нельзя коротко. А «Пробуждения» это вообще отдельная история.

Если вам тоже мало, то вот приятная статья.

Наша последняя встреча с психотерапевтом.

— Я не знаю о чем хочу поговорить сегодня, мне спокойно. Есть вещи, которые трогают, которые не устраивают, но что с этим делать я знаю.
— Так это значит, что ты вылечилась? - Спросил утверждая мой психотерапевт.

Вылечилась, почему он вообще использовал такое слово, приверженец не-диагнозов? Принимаю, что это ирония.

— Нет, лечиться я всю жизнь буду. Но сегодня, правда, не знаю о чем говорить.
— Так может тогда закончим встречу?
— Прямо сейчас? У нас еще 45 минут
— Ну да, сейчас.
— Я бы с радостью, но мне будет неприятно от зря потраченных денег.
— Можешь не платить, беднее не стану.
Улыбается.

Меня задевает, когда я слышу, что ему не нужны мои деньги, где-то очень глубоко я чувствую, что не нужна я. Выбираю этим не делиться, не хочу в эту тему.
Пытаюсь выбрать о чем поговорить.

Я из тех клиентов, которые, порой, могут перебрать 10 тем за встречу. В общем, я отвечаю нечто вроде того что хочу провести это время вместе. Потому что это не денег жалко. Я хочу с ним побыть.
— Нам в любом случае придется сделать паузу.

Тут важно сказать, что за год он не разу не уходил в отпуск. Ездил в санаторий на две недели, но мы тогда созванивались. Я несколько раз задумывалась об этом. Как так выходит, что он, давайте его будут звать N, не ходит в отпуск. Я бы придумала ему полное имя взамен, но до жути не хочу называть его не своим именем.

Еще важнее сказать, что моему терапевту N около 60-ти лет, может немного меньше и он из Украины. Он там родился и жил первые тридцать лет.

Когда началась война, он был моим отпускателем грехов. Грехом у меня тогда было родиться в стране, которая развязала войну и ничего за 29 лет жизни не сделать для того, чтобы войны не было. Знакомый грех многим.

История с войной настолько ранящая, настолько у каждого по-своему фонящая, что говорить о своих чувствах тут надо очень осторожно, внимательно. Легко оказаться не понятым. Хотя этого нельзя избежать. Конечно это не N встал в позицию грехоотпускателя. Так чувствовала я.

Другими словами, я тонула в этой разрывающей сердце беспомощности, в ненависти тех с кем мы пили кофе, ночевали в палатках, говорили по душам. В ненависти тех, с кем мы не знакомы. В собственной ненависти к тем, кто устроил войну, в ненависти к тем, кто её не останавливает. В ненависти к тем, кто берет в руки оружие, к тем, кто выбирает умереть. К истории моей родины, к моей родине в настоящем, к истории всего человечества, в ненависти к человеческой жестокости. Я тонула в боли. Тонула в ране размером с мое тело, в ране размером больше, чем моя душа. Когда умирает близкий, то это только твоя боль и трагедия, мир вокруг продолжает существовать. Здесь же существовать перестали все. Кроме Екатерины Шульман и моего психотерапевта.

Если я и была полезна для клиентов в тот период, то это точно благодаря ему. Я бы сама справилась, конечно, но не так качественно и не так срочно. Пока психотерапевтическое сообщество пыталось нащупать новые нормы и ориентиры, он знал. Знал как справиться. И мне он помог разрешить себе жить.

Честно заметить, что я всеми силами искала эту возможность во вне наших встреч. Пользовалась опытом горя, пользовалась всем что когда-то в себе вырастила и работала с тем, что разваливалось. Но N, своей добротой, своими историями, моими историями, помог мне в каком-то отдельном качестве. В таком, который я больше нигде не могла найти.

— Нам в любом случае придется сделать паузу.
— Вы действительно считаете, что мы должны прощаться?

Неужели он вот так взял и решил, что мне больше не нужна терапия? Может и не нужна, но мне здорово встречаться раз в неделю и о чем-то говорить. И я знаю, что обязательно найдется о чем. Тревожно. Я не хочу прощаться. Не хочу чтобы это закончилось.

— Нет, Катя. Из-за стресса у меня поднялся уровень холестерина. У меня всегда хорошие показатели по здоровью, ты знаешь, я занимаюсь спортом, гуляю. Но я сильно перенервничал из-за войны. У меня образовалась бляшка в сердце. Хорошо, что я сходил провериться. Врачи сказали, что иначе через полгода приехал бы к ним с инфарктом, в лучшем случае. В понедельник ложусь на операцию. Но постараюсь решить этот вопрос с помощью диеты.

Какой, блин, диеты? N, какая к черту диета? Думаю, но не произношу вслух.

Ком в горле, плачу. Мне страшно, хотя конечно сейчас рано думать о плохом. В любом случае, слишком рано, слишком рано у N проблемы со здоровьем. Я ведь рассчитываю что он будет жить еще лет тридцать.

Я знала что он переживает. Не потому что тут не трудно догадаться. В начале встречи я спрашиваю как у него дела. И он не раз делился, что тяжело. Делился тем, что с его родственникам, что с мамой. Тем, как его племянник укрывается в подвале с дочкой, которой года три и как он придумывает волшебные истории для нее, чтобы объяснить звуки, которые издают падающие бомбы. Его мама живет в доме под крупным городом и никуда не поедет — хозяйство. Многие друзья от него отвернулись потому, что он живет в России. И он не знает когда поедет на родину. Раньше он ездил туда каждое лето.

Уверена, что это часть переживаний. А там ведь, сверху, еще и клиенты.

— Да, а ведь я задумывалась, что вы не ходили в отпуск. И что когда были в санатории, мы созванивались.
— Катя, мне не нужен отпуск. Я так обустроил свою жизнь, что и работаю и отдыхаю. А тогда, в поездке, я оставили только четырех клиентов в остром состоянии.

Так, стоп.


— Я, по вашему, была в остром состоянии?
Удивительно.
Я, в остром состоянии? Настолько, чтобы взять меня с собой в отпуск вместе с другими тремя? Это не только удивляет. Я получаю тут нечто очень важное — значимость. Я для него значима. Еще больше, чем предполагала.

— Вспомни через что ты тогда проходила.
— Вспомнила. Спасибо.


Плачу. Не сильно, слезы сами текут. Я вытираю их рукавом, у меня редко под рукой салфетки. Слезы это в основном неожиданно. Да и работаю я онлайн, предлагать салфетки больше некому.

Он сказал, что мы увидимся через три недели. А ведь я сама задумывалась про перерыв. Точно не таким образом.

Остаток дня еле доделывала то, что у меня уже горело по срокам. И даже не успела на первую пару и решила её прогулять. Я бы очень хотела быть настолько сильной, что не смотря на переживания, все бы у меня в тот день получалось. Смутно помню, о чем говорил преподаватель. Что-то про желания, сексуальные зависимости и пенисы — психоанализ. Несколько раз у меня защипало в носу, подступали слезы. И я не в курсе о чем было на следующей паре, потому что с неё я ушла.

Ноябрь, теперь по вечерам прохладно. Выхожу из института, тепло. Черное небо, сосны, пахнут, всегда поющие птицы. Где-то далеко мучает совесть, что я прогуливаю еще одно занятие. Но я знаю, что мне это надо. Звоню папе. И мы с ним очень хорошо говорим. Прощаемся и я знаю, что такой хороший разговор, в какой-то части наверняка, в том числе и следствие нашей работы с N. Хотя у нас всегда бывали и хорошие разговоры. Только теперь они бывают чаще. И я громче чувствую любовь.

«Мы любим того, кто знает, кто мы» — отрывок из интервью психоаналитика Жака Алена Миллера.

Жак Ален Миллер — французский психоаналитик лакановской школы, декан факультета психоанализа Университета Париж VIII; зять Ж. Лакана.

Если вы не знаете, кто такой Ж.Лакан и для чего вообще обозначать, что кто-то его зять, запаситесь терпением. О нем я расскажу попозже, когда что-то из его трудов пойму.
Кстати, про него неплохие лекции на Арзамасе.

Теперь, к интервью.

Открывает ли нам психоанализ что-то новое о сущности любви?
Ж.-А. М.: Да, многое, поскольку в анализе именно любовь оказывается его движущей силой. Я имею в виду то непроизвольное чувство, которое пациент испытывает к своему аналитику, – так называемый перенос. Это, конечно, не настоящая любовь, но у нее те же механизмы, и они выявляются на сеансах психоанализа: мы испытываем любовь к тому, кто, как нам кажется, понимает, кто мы есть на самом деле.

И как это, любить по-настоящему?
Ж.-А. М.: Любить по-настоящему – это верить в то, что, любя кого-то, мы познаем правду о себе. Мы любим того или ту, кто таит в себе ответ (или один из ответов) на наш вопрос: «Кто я?»

Почему одни люди умеют любить, а другие – нет?
Ж.-А. М.: Некоторые мужчины и женщины умеют вызывать к себе любовь: они знают, на какие «кнопки» надо нажать, чтобы их полюбили. Но сами они при этом вовсе не обязательно влюбляются, скорее играют в кошки-мышки со своей добычей. Чтобы любить, нужно признать, что твоя жизнь не полна, что тебе нужен другой человек, что тебе не хватает его. Те, кто считает, что они самодостаточны и могут быть совершенно одни, просто не умеют любить – им не знакомы ни риски ее, ни наслаждения. Иногда они сами это отмечают в себе и страдают от этого.

«Любовь всегда взаимна», – говорил Лакан. Верно ли это и в наше время? И что это значит?
Ж.-А. М.: Эту фразу часто повторяют, не понимая ее смысла. Это вовсе не значит, что достаточно полюбить кого-то, чтобы в ответ полюбили и нас. Это значит: «Раз я тебя люблю, ты тоже участвуешь в этом, поскольку в тебе есть что-то, что вызывает во мне любовь к тебе. Это взаимное чувство, потому что есть движение в обе стороны: любовь, которую я к тебе испытываю, возникает в ответ на повод для любви, который есть в тебе. Мое чувство к тебе – не только мое дело, но и твое тоже. Моя любовь говорит о тебе что-то, чего, быть может, ты сам не знаешь».

Почему мы выбираем именно Его или Ее? Ведь это не случайно?
Ж.-А. М.: Существует то, что Фрейд называл условием любви, причиной желания. Это определенная черта (или их совокупность), которая для данного человека определяет его любовный выбор. Порой важны едва уловимые вещи. Например, такой причиной любви у одного из пациентов Фрейда стал луч солнца, падавший на нос увиденной им женщины!

Трудно поверить, что любовь рождается из подобных мелочей.
Ж.-А. М.: То, как в реальности функционирует наше бессознательное, превосходит любой вымысел. Вы даже не представляете, сколько всего в нашей жизни (и особенно в любви) строится на мелочах, на «божественных пустяках». Действительно, особенно у мужчин мы чаще находим подобные «причины любви», необходимые, чтобы запустить любовный механизм. У женщин в их выборе тоже играют роль детали, которые напоминают им об отце, матери, брате, сестре, о ком-то из детства. И все же женская форма любви скорее ближе к эротомании, чем к фетишизму: женщине важно быть любимой. Интерес к ней другого (или предполагаемый) часто является необходимым условием, чтобы вызвать ее любовь или по меньшей мере согласие на близость.

А как же эротические фантазии?
Ж.-А. М.: Фантазии женщины, осознанные или неосознанные, скорее определяют не выбор партнера, а то, от чего она будет получать сексуальное удовольствие. У мужчин все наоборот. Их фантазии хорошо иллюстрируют истории «любви с первого взгляда». Лакан приводил пример из романа Гете «Страдания юного Вертера»: герой влюбляется в Шарлотту при первой же встрече, увидев, как она кормит окруживших ее маленьких детей. Тут проявление материнских качеств женщины немедленно вызывает любовь. Другой случай – из моей практики: 50-летний директор подбирает себе секретаря, среди кандидатов возникает 20-летняя женщина, и он немедленно признается ей в любви. Позже, во время сеанса анализа, он обнаружил, что послужило пусковым механизмом: в ее поведении он заметил то, что напомнило ему его собственное первое собеседование при поступлении на работу в возрасте 20 лет. Выходит, что он в каком-то смысле влюбился в самого себя. В этих примерах мы находим два вида любви, отмеченные Фрейдом: мы любим либо того, кто нас защищает (в данном случае мать), либо нарциссический образ самих себя.

Ж.-А. М.: Нет, ничто не прописано заранее в отношениях отдельно взятых мужчины и женщины, нет никакого путеводителя, никаких предварительных установок. Их встреча не запрограммирована, как встреча сперматозоида и яйцеклетки. Мужчины и женщины разговаривают, они живут в пространстве слов, и именно это оказывается определяющим. Особенности любви сильно зависят и от культурного контекста. Каждая цивилизация по-своему структурирует отношения между полами. Вот сейчас мы наблюдаем, как на Западе происходит процесс вытеснения «единственного» «множественным». Идеальная модель «великой любви на всю жизнь» понемногу уступает место отношениям «на скорую руку» и разнообразным любовным сценариям: альтернативным, последовательным и одновременным.

А как же вечная любовь?
Ж.-А. М.: Бальзак писал в «Человеческой комедии», что любая страсть, которая не воспринимается как вечная, гнусна. Но разве можно испытывать в любовных отношениях накал страсти на протяжении всей жизни? Чем больше мужчина посвящает себя одной женщине, тем вероятнее, что она со временем приобретет для него материнский статус: чем больше он ее любит, тем больше обожествляет, воздвигает на пьедестал. А когда женщина привязывается к одному-единственному мужчине, она его «кастрирует». Поэтому и получается, что путь идеальных отношений весьма узок. Аристотель, например, считал, что лучшее продолжение супружеской любви – это дружба.

Инструменты действительно выглядят полезными. Стацу не по душе быть только сторонним наблюдателем процесса клиента. Он говорит человеку что сделать, чтобы стало легче уже в ближайшее время. Спойлер: заботиться о своем теле, общаться с людьми и обращать внимание на свой внутренни мир с помощью записей. Остальные упражнения на визуализацию. Почти все можно попробовать прямо во время просмотра. Мне, например, понравилось про тень и про вселенную, полную любви.

Центральная идея Стаца в том, что жизнь до самого конца будет полна непредсказуемости, боли и будет требовать непрерывной работы, а тяжелые ситуации — наш повод к росту. Инструменты — способ проходить через них.

"Выражение высшего творчества для человека — это способность создавать то-то новое перед лицом невзгод, и чем хуже невзгоды, тем больше возможностей» — говорит Фил Стац.

Тут я больше, чем согласна.

Для меня инструменты и идеи встают на второй план. На первом — любовь между терапевтом и человеком. Терапевтически-человеческие отношения. Человеческие отношения. Такой, очень особенный вид любви. Любви во многом запретной. Хотя, как по мне, очень естественной.

Предполагаю, вижу, что основной инструмент — не безразличие терапевта. Его активная вовлеченность. Открытая личность. Хотя, в фильме это не звучит прямым текстом.
Зато, звучит про уязвимость. Без неё и правда никуда.
Интересно наблюдать смену ролей. Джона проводит терапию Стацу. Что-то очень правильное происходит, пока правила нарушаются.

В общем, советую.
И заканчиваю словами Фила Стаца:

«Лучше не приходи и не вываливай на меня свое дерьмо. Ты вываливал его на меня много лет и я устал».

Отрывок из книги «Тело помнит все» как ответ на вопрос «Зачем вспоминать прошлое и признавать его, если это больно»

«Когда ненавидишь свой дом»

Дети не выбирают своих родителей. Также они не могут понять, что родители могут быть попросту слишком подавленными, разгневанными или отстраненными, чтобы уделить им должное внимание, а также что поведение родителей не обязательно как-то связано с ними.

Детям ничего не остается, кроме как подстраиваться, чтобы выжить в семье. В отличие от взрослых им больше не к кому обратиться за помощью – они находятся в полной зависимости от своих родителей. Они не могут снять себе жилье или переехать жить с кем-то другим: само их выживание зависит от родителей. Дети чувствуют – даже если им никто об этом не говорил, – что если они расскажут кому-то про то, как их бьют или насилуют, то их ждет наказание. Вместо этого они тратят все свои силы на то, чтобы не думать о случившемся, а также не чувствовать оставшиеся в их теле ужас и панику.

Так как им невыносимо принять то, через что они прошли, они не могут увидеть связь злости, ужаса и оцепенения с этими событиями. Они молчат, чтобы справиться со своими чувствами, диссоциируются с телом, закрываются, ведут себя послушно или демонстративно упрямо. Кроме того, дети запрограммированы быть глубоко преданными опекающим их взрослым, даже если те жестоко с ними обращаются. Ужас усиливает потребность в привязанности, даже если источник утешения является одновременно и источником ужаса.

Чтобы знать, кем мы являемся — чтобы существовать как личность, — нам нужно знать (ну или хотя бы чувствовать, что мы знаем), что является и что было «реальным». Нам нужно навешивать правильные ярлыки на то, что мы видим вокруг себя; нам нужно доверять своим воспоминаниям и уметь отличать их от фантазий. Потеря этой способности — один из признаков того, что психоаналитик Уильям Нидерланд назвал «убийством души».

Чтобы выжить, зачастую приходится отказывать себе в осознании происходящего, отрицать его, однако в результате человек теряет всякую связь с самим собой, со своими чувствами и перестает понимать, чему и кому он может доверять.

Пару недель зреет мысль разделить учебу на два года. Я мало что понимаю по двум предметам из трех, которые по вторникам, а вторник это как раз та программа, которую проходят на второй год. В начале я не понимала испанский. Затем поняла. Но теперь я не понимаю психоаналитиков. По пятницам же я замечательно понимаю один предмет и почти понимаю два остальных.

Вчера, к примеру, профессор прислал текст Лакана, который я не могла понять даже на русском. Вместо него включила сериал чтобы сбежать из грустной реальности. Грустной потому, что не понимаю. И на два года растягивать не хочу, хочу все сейчас и сразу, а в следующем году пойти на новую программу.

Но ведь, я не понимаю.

Перед лекцией я помогла этому же профессору купить кофе в автомате. Он не понимал на что нажать. Спросил, как мне учёба и почему молчу. Я поделилась, что не понимаю даже на русском. На что он ответил, что ему вообще то важно, чтобы я понимала. Как и мы все. И что я могу прерывать его, как только мне что-то неясно. Я ответила, что тогда буду прерывать на каждом слове. "Значит, пусть прерываю каждом слове."

Лекцию он начал с того, что рассказал классу — Катя не понимает. Все на меня повернулись. Я в сидела центре класса, улыбалась, но хотела провалиться.

Вроде не секрет, что я больше всех молчу. Но очевидность этого факта ощущается как уязвимость, к которой я не готова. Ощущается как официально быть самой тупой. Хотя по факту, я учусь с людьми, которые родились с испанским или португальским. И которые изучают психоанализ несколько лет, практикуют или хотя бы просто его любят. Я же здесь с нуля и из интереса. Так что мой уровень скорее просто соответствует реальной ситуации. И незнание не означает быть самой тупой. Но это конечно, приходится напоминать себе, после неприятного первого чувства.

В итоге, из-за вовлеченности профессора, (он потом еще несколько раз ко мне обращался), да и пожалуй, вчера было много примеров из жизни, я ВСЁ поняла. Про язык, про культуру, про запреты, удовольствие, сублимацию. Поняла о чем ведет речь Лакан когда пишет о дискурсе. Сидела и понимала, стараясь слишком не радоваться, чтобы в этой радости все не потерять. Я даже поняла те схематические каракули, которые он оставлял на доске.

Лекция была в том числе и про то, что каждая культура имеет регуляцию на формы удовлетворения, за счет запретов и одобрения. Так, в одной культуре можно есть только кошерную пищу, а в другой, например, жениться на несовершеннолетних.

Культура регулирует человека, когда говорит ему, каким образом он может испытывать удовлетворение, а каким нет. Она всегда что-то отбирает, но дает взамен. Например, капитализм, забирает время, но взамен дает вещи.

Быть человеком — всегда иметь что-то утраченым, получая нечто взамен. И фрустрация наступает, когда ты теряешь, но не получаешь взамен, как в моем случае непонимания. Либо, когда условности культуры для тебя не работают.

Забавно, что в одном из примеров он использовал преподавателя и то, что преподавателю приносит удовлетворение когда он получает взамен за свой труд донесенные до студентов знания. Что, если честно, невероятно верно, но не так часто встречалось мне.

В общем, вчера вечером, вместо привычной мне фрустрации после занятий, перед сном я улыбнулась.

На прошлой неделе я зашла на почту, чтобы проверить, в какой день я впервые написала своему психотерапевту. Удивительно, 9 ноября 2021. Ровно через год я выложила сюда текст о том, что у него будет операция и мы берем перерыв.

В нашем перерыве, в этом молчании что-то точно происходит, пытаюсь понять что именно.

В молчании я острее чувствую то, что у меня к нему.
Смотрю на работу, которую мы проделали. Вспоминаю что попадет, что отметилось. Пожалуй, за этот год, нашей непрерывной психотерапии, я могу выделить несколько ключевых моментов.

Первый звонок, в котором я говорю, что хочу попробовать разовые встречи с разными терапевтами. Его слова, что на одну встречу он тратиться не готов и что для знакомства нужно минимум пять. В общем, других терапевтов я так и не увижу.

Болезнь папы, папе на тот момент 86, это коронавирус и он три недели проводит в больнице. Начало нашей работы. То, как сильно я нервничала в первые месяцы встреч. И стеснялась. Все еще, порой, стесняюсь. Война. Он — живой человек. Его истории. Очень важные истории. Его манера рассказывать один и тот же стих, когда я поднимаю определенную тему. Моя неловкость, когда он его читает. Мое обращение к нему, как к мужчине о том, как я сталкивалась с домогательствами. Его горечь по этому поводу. Его сожаление. Его радость, когда у меня что-то получалось. Его сочувствие, удивление, когда я не поступила. Его слова о том, что я стала открытие. Его злость на человека, который не красиво поступил со мной. «Катя, он струсил. Если позволишь, он обосрался.» И помощь в более мягком принятии «недостатков» других.

Наша первая встреча вживую. Он потерялся, вспотел. Я тогда увидела его волосатое пузо, пока он снимал сумку, барсетку, которая через плечо. И эти смешные, то ли кроссовки, то ли тапочки — вовсе не туфли, которые я ожидала увидеть. А чего я хотела в жаркий летний день? Кабинет, который ему и нашей встрече не подходил. Вечно эти почасовые кабинеты какие-то наигранные, что-ли.

Наша вторая встреча, уже через месяц. Я иду ранним утром по Мясницкой, всё в солнце, пришла осень. Очень тихо, пусто. Улица, по которой я часто ходила с папой, наверное чаще, чем по какой-то другой.

Его слова «Катя, я вижу как ты снова зашла в этот свой круг самобичевания. Я туда не хочу, не буду в это включаться». Смена моего настроения, смех. Мы классно вместе смеемся, делаем это все чаще. Смеяться ведь очень важно. Да, мне точно важно смеяться в близких отношениях. В ту встречу, вживую, он смеялся опрокинув назад голову, что есть силы.

В тот раз я сказала, что чувствую неладное, а он спросил на чем это основано. Я ответила, что на неприятном опыте с другими людьми.
Я смеялась от недостаточного количества доказательств в пользу своей мрачной теории, основной на травмах. Он смеялся со мной, видимо о том же.

Любить своего психотерапевта не просто нормально. Это еще и очень приятно. Особенно, когда и он любит тебя. Это не любовь, на которой строится семья или дружба. Это любовь человека и психотерапевта. Ей нет альтернатив. И она не обязательна, конечно же не обязательна для каждого. Это мне так ценно. Пожалуй, я о таком мечтала, но не планировала.

Работа над собой, внутреннее пространство, теперь напоминает скорее двухуровневую квартиру, вместо привычной одноуровневой. Сколько бы раньше комнат не было, над ними теперь еще один этаж. С видом на войну, эмиграцию, уезжающих, уехавших друзей, поехавших соотечественников, не соотечественников или родных. Наполнен этот этаж страхом, болью и неопределенностью. Со свежей краской травм на паре стен, с ободранными обоями прошлого на других и со слабым, либо отсутствующим планом по восстановлению. На него либо не было сил и времени, либо непонятно, стоит ли приводить все в порядок. Вдруг разрушения продолжатся? Да и вообще, жить с этим вторым этажом в планы не входило. Тем более, его ремонтировать.

Да, еще со второго этажа может капать или течь непонятное что-то на первый.

И в комнатах этих не только плохое. Возможно, там есть место для близости, поддержки, уязвимости. Важного напоминания о том, что всё это, все мы — конечны. Свобода вроде бы и данность, а вроде, невероятной ценности возможность, привилегия. И не всегда она зависит от внешних обстоятельств. Ведь сила в том, чтобы найти её внутри.

Вполне нормально, что планы, с которыми мы приходили в терапию до, менялись, отменялись, корректировались. Вслед за жизнью. Вместе с появлением этого второго этажа.

Я не раз замечала в себе, как весомые обстоятельства, трудности, с легкостью забываются, как только им находится решение, либо, когда происходит адаптация. По ощущением, словно ничего и не было. И к себе очень много вопросов-претензий:
«Ты почему так медленно? Прохлаждаешься.»

Про контекст и трудности важно помнить, чтобы не съедать себя заживо. И принимать, что не всё на этом свете в наших руках. Есть вещи, события, которые мы не планировали, не закладывали остановку в своей жизни на полгода, на два, больше.

Кстати, говорят, если во сне, в знакомом помещении появляется новая комната, это значит, что человек глубже узнает себя, значит, происходит его рост.

Выходит, со вторым этажом войны нечто вроде этого. Только он появился не входе нашего выбора работать с собой, так распорядилась жизнь. И она еще будет продолжать распоряжаться.

Думаю, там, впереди, обязательно есть счастливые события. Новые люди, новая близость, открытия, как в себе, так и в мире. Что-то новое с уже близкими. Новое, важное, в профессии. Возможно, что-то страшнее, войны и пандемии, болезненнее. Хотя, вряд ли стоит боль сравнивать. Она просто будет и никогда навсегда из жизни не денется. Зато из жизни куда-то денемся мы. И пока мы не делись, за нами выбор как проходить через непрошеные обстоятельства. Также, у нас есть возможность ответственности за собственное к себе и к другим в таких обстоятельствах отношение.