Привет. Пожалуй, тяжело — это когда всё вообще совсем теряет смысл.

Помните первые дни войны? Ничего, из привычного, вообще не имело значения. Пока мы с вами очень сильно обнажались.

Мне еще тогда откликнулось про то, что война обнажает души. Кроме неё на такое яркое оголение всего внутри нас, способна только разве что любовь.

Вылезает примерно все, как самое теплое, доброе и сильное, так и болезненное, жалкое, трусливое. Наши мечты вырастают до максимума, наши тревоги выкручиваются до последней степени. Мы поступаем в состояние аффекта. Мы совсем не свои, но и очень мы, как никогда. Отличное время для самоизучения. И если не в моменте, то после.

Такие потрясения, болезненные события — демонстрация всего того, что мы внутри себя накопили и наработали. И это окей, если в моменте реакции мы не на своей привычной высоте. Если мы вне контроля. Так надо, чтобы прячущееся стало заметно.

Когда началась война, казалось, что события совершенно точно новые, из ряда вон, с таким мы еще не сталкивались. И это правда точно так. Но интересно, что в работе с клиентами, я наблюдала, как через реакцию на одинаковое событие, каждый пробирался к своей, очень своей ране.

Это же я видела вчера. Шесть встреч. Шесть разных людей. И у каждого совершенно своё, в точке боли.

Не знаю насколько это может звучать обнадеживающе. Но вот оно, что-то, предсказуемое. И от нас зависящее — мы. Мы не в ответе за то, как были ранены в прошлом. Но в наших силах поработать с этим в теперь, для потом.

Честно, мысль о том, что тяжелые обстоятельства это еще один способ с собой поработать, особенно такая мысль в самое первое время, вызывает у меня скорее раздражение, чем толкает одухотворенно вперед. Но все-же, самое надежное, что может быть у человека в жизни — сам он. И если не надежное, то точно постоянное. От себя мы не деваемся, даже если очень сильно бежим.

Наверное, это как остаться в дождливый ветреный день дома. В такой, который скорее как шторм. Планы отменились, тебе придется побыть здесь. И в этом здесь у тебя есть выбор чем заняться. Уборкой, стиркой, почитать что-то для души, посмотреть что-то чтобы отвлечься, разобрать вещи в дальнем шкафу, позвонить близкому и все то, что вы там делаете. То, что ты выберешь сделать сегодня, повлияет на то, как тебе будет дома завтра.

Мы тоже сейчас в какой-то степени остались дома. За окном шторм, планы изменились и за нами выбор, как провести это время с собой.

О важности признания травмы. И какой вообще в этом смысл.

Я посещаю супервизионную группу. И иногда выношу дела своих клиентов, анонимно, конечно же.

Меня не перестает удивлять, поддерживать и трогать глубина коллег. Многие из них целенаправленно работают с людьми, пережившими физическое насилие. И если выносить из их опыта такой работы что-то одно, то это точно будет про важность честности и искренности.

Признание того, что с тобой было и как ты себя тогда и сейчас чувствуешь.

Конечно, это важно делать в условиях, где второй человек способен побыть рядом с твоей болью. И очень исцеляющим является его тебе сопереживание, его признание того, что это больно и то, что это правда случилось.


В травме, в её проживании, очень важно признавать сам её факт.

Да, это было. Да, я через это прошел.

Да, моя мать меня избивала. Да, я был маленький и беззащитный. Да, некому было встать на мою сторону. И я был там больше, чем в одиночестве.

Да, меня предали.

Да, я не выбирал войну. Да, я и правда совершенно бессилен в этих обстоятельствах.


По своей мощности, это чуть ли не самое сложное, что может быть на свете — признавать реальность боли и бессилия, которые ты вынес. Признавать, что с тобой поступили жестоко. Тебе навредили. Ты через это действительно проходил. Особенно, если это сделал близкий человек. Тем более, если родитель, друг или партнер.

Хотя, бессилие, в целом очень сложно. В каких-бы обстоятельствах оно не возникало. Как и сложна сама боль. От неё хочется, осознано или нет, сбежать. Не трогать, не чувствовать.

И вот когда наступает это нечувствование, вместе с ним, как бы отрицая случившийся опыт, мы отрицаем себя. Не интегрируем его. Но он уже часть нас. Отсюда возникает разрозненность. Ощущение раскола, расколов, не целостности, ненормальности. Мы вырываем опыт — отрывая от себя часть.

Становимся мы целостными, когда эту правду признаем. Присваиваем себе свой же опыт. Любой и весь.


Да, я жертва насилия. Это было насилие. Да, я правда прожил ту историю, я правда был очень ранен своим близким. Это было со мной. И я, между прочим, это пережил. Я и правда ту ситуацию прожил, теперь вот тут стою, вспоминаю. И я не хочу это выбрасывать. Оно же мое.


На вопрос в чем вообще смысл с этой болью встречаться, отвечает факт внутреннего раскола, в случае отрицания. Ощущение ненормальности, то, о чем Том Йорк поёт в Creep. Там, правда, история про ощущение им недостойности девушки, которая ему нравится. Но фантазия помогает переложить это и на другие стороны жизни.

Увидеть правду вылечивает.
Какой бы тяжелой она ни была.

Повторю, это действительно может быть легче с другим, способным находиться рядом с вашей болью.

И даже пообещаю, что картинку себя действительно собрать можно. Там, где раньше ощущалось бессилие и ненормальность, как следствие, появится принятие, уверенность и любовь.

10 октября 2022 — всемирный день психического здоровья

Иронично? Я бы тогда сказала, что 2022 год заботы о нём.

Каждому из нас дается на сохранность по одной психике. Кому-то здоровой в большей, кому-то в меньшей степени.

Наша задача о себе в этом плане заботиться. Это точно то, что в нашей личной ответственности.
Если о себе мы позаботились и продолжаем, то с малой вероятностью навредим в свою сторону и близким. И это то, что кажется единственным правильным путём, особенно в данной нам действительности.

Не берусь судить тех, кто занимается вредом себе и другим. Меня волнует собственное в этом плане поведение.
И я с открытой душой к каждому, кто берёт на себя такую ответственность. И с благодарностью за доверие ко мне, как к специалисту.

Отношения одна из самых сложных и классных вещей на свете.

Причин для сложности и классности много. И вот одна: они нужны нам, чтобы видеть друг-друга. Вернее, себя.

Что-то существует, если мы это видим. Это может быть действительно, физически, либо исключительно в нашем только лично мире.

Нас видят — мы существуем. Нам нужен другой, чтобы существовать.

Чем привлекательнее, выше, по нашим меркам это зеркало, тем красивее мы самих себя увидим.

Чем лучше, чище, красивее, бережнее мы умеем видеть себя, тем лучше, чище, красивее и бережнее мы будем видеть другого.

Если видим себя грязно, больно, небрежно, то того же стоит ожидать от нас и другим.

Единственное, если себя мы видим «плохо», то быть увиденными «хорошо» — сильная потребность. Отсюда внешнее, отсюда театральное-искусственное-масочное. Отсюда необходимость в другом рядом. Потребность. А еще лучше, в других. Чем больше, тем лучше. Чем сильнее других очаровать, тем красивее мы отразимся в их поверхности. Именно в поверхности. Они для нас — поверхность, направленная на отражение.

Если принять, что там у них не только поверхность, если пойти глубже, то тут уже рискуем встретить не только гладкое отражение. Нам оно не нужно, если себя мы видим «плохо». А если мы не имеем силы увидеть себя «плохо», то не сможем находиться рядом с «плохо» другого.

Умение побыть с собой и в хорошо и в плохо, умение и то и другое в себе признавать и видеть дает нам возможность по-настоящему быть рядом с другим.
И потребность, нежелание, страх быть рядом с другим становится чем-то потребности, нужде и страху, нежеланию, противоположным. Радостью, благодарностью, не-необходимостью. Выносимостью. Мы приобретаем способность выносить другого. В ответ на такую способность, повторю, к себе.

Многие, особенно в первые дни войны говорили о стыде за то, что они русские. Отказывались от этого.

Для меня это как отказаться от факта насилия. Отщеплять болезненную, но важную часть своего опыта, часть себя. Забавно, что принадлежность к стране я могу сравнить с насилием. Сюда-же цвет кожи, родители и все прочее, что нам дают при рождении. О чем мы не спрашиваем, чего не выбираем.

Я не могу отказаться от того, что я русская просто потому, что я и правда русская. С Россией связана вся моя жизнь, я провела там первые 22 года жизни, а затем еще полтора. И чтобы там дальше ни было, мне не вырвать из себя этот кусок. Невозможно.

В травме очень важно признание факта травмы. Присваивание себе этого опыта.

Так и здесь. Я русская. Что это обо мне говорит? Как на меня влияет? Что вырисовывает на моем жизненном пути?

Я не могу от этого отказаться или выкинуть. Я могу признать и отрефлексировать.

С детства я наблюдала много печали. Москва, 90-ые. Деревня в Смоленской области. Где соседи вдова баба Нина, вдовец дед Миша и несколько семей приезжающих на огороды, лето и выпивать. Рядом село. Делать там нечего, в понимании человека из города. Хозяйство и бухло. Сопровождением этому поля, леса, зайцы, лисы, кабаны и лоси. Зимой там все под снегом.

В моём детстве много одиночества. Но я бы не поменяла его на детство среднестатистического испанского ребенка, где с родителями в горы, на море, каждые выходные семейные ужины. Просто потому, что оно — не моё.

То, что мой дом, родина, Россия, совершенно точно на меня повлияло. Я родилась у людей, на которых это повлияло. Если и вы родились там-же, то вы точно поймете что значит, родиться у людей, на которых повлияла Россия.
Вообще, само моё рождение есть следствие того, как эта страна, которой уже нет, влияла на моих папу и маму.
Сейчас будет моя версия событий.

Мама росла без отца. Он пил, как-то поднял руку на бабушку и она его выгнала. Рядом был старший брат, который над мамой издевался. Бабушка с утра до вечера работала. И заработала на свою булочную. Брат, мой дядя, лет 6 назад погиб. Порезался, лег спать, а кровь не остановилась. Последствия алкоголизма.

Папа родился на тридцать лет раньше. Ребёнком видел войну и репрессии. В 24 года неудачно пошутил, за что получил 4 года в лагере. Вышел, встретил жену. Сначала дочь, потом сын. Сын погибнет в начале 90-ых от отравленной водки. Любимый сын. Жена погибнет раньше, по врачебной ошибке. Папе будет примерно 50, когда он издаст свою первую книгу, затем еще и еще одну — популярность. Молодая секретарша — известный писатель — я. Вне брака. Аборт? В итоге, оставили. Расту в контексте. В контексте России. Я и сама её контекст. Часть контекста — ноль целых сто сорок четыре с чем-то миллионных.

Так что говорит обо мне факт, полученный рождением, что я — русская? Что рисует на моём пути? Как влияет?

Кости моих родных лежат в земле, на которой я родилась. Но где будут лежать мои, знать наверняка не могу. Так на меня влияет то, что я русская. Я должна уехать, если хочу постараться жить счастливо.

Я должна уехать, если хочу прикоснуться к чему-то более устойчивому и совсем не жестокому. Я должна уехать, если хочу жить в не жестоком государстве. Я должна уехать. Такой у меня контекст, как у русской. Я должна обустроиться вне родной страны. Хорошо, я это уже сделала, еще раньше.

До 24 февраля дверь назад была открыта. Я жила тут, но душой всегда там. Я планировала вернуться на родину. Туда, где все мое. Где я — своя. Что, конечно, скорее романтичное заблуждение. Ведь по факту, там твой дом, но в целом, ты этому дому не нужен. Ты, получается, нигде не нужен. Никому. Ощущение чужеродности легко заменяется привыканием к новому месту, новыми друзьями, делами, рутиной. Но внутри, навсегда остается это тяжелое, колюще-режущее ощущение пустоты, боли эмигранта. Скучание по дому, которой в реальности уже и не существует, на постоянной основе, фоном.

Да, мы не все выбираем. Просто рождаемся и живем в условиях, которые не для нас создавались. Данность такая у существования. Но здорово ведь иметь эту возможность — вернуться домой. И у меня, повторю, если я хочу жить в свободе, такой возможности нет.

Я — оторванная от дерева веточка. Кладу себя в стакан с водой, в надежде, что пущу корни. Моё дерево далеко. Моложе не становится. Я хочу быть рядом с родителями. Но чтобы я была далеко — в наших общих интересах.

Да, конечно, в России можно оставаться. Там можно быть и жить. И даже хорошо жить. И очень сильно счастливо.

Я говорю за себя. Такой вот у меня, как у конкретного человека, родившегося в России контекст. Уехать. В поисках свободы. И стабильности.

Сюда можно добавить переживания, с которыми я столкнулась, с ощущением причастности и беспомощности. Боли, по силе не стоящей рядом с любой другой, что была раньше. Добавить сюда то, что очень любимые песни у меня на русском. Что лучше всего проявить себя я могу тоже на русском. Больше, чем о других странах, я знаю о России. Читаю, думаю, пишу, на русском. Мои самый близкие люди из России, либо в России. Я очень хорошо понимаю некоторое русское кино, которое про печаль, тоску и любовь. Для меня никогда не будет красивее пейзажа, чем поле в деревне Смоленской области, где справа и слева лес, а на горизонте островок из берёз. Красивее всего они осенью, когда листья уже совсем рыжие. Самый красивый день — солнечный. Но в основном там серо, пасмурно. Сапогами топчешь грязь, вокруг никого, делать совершенно нечего.

Вообще, нам свойственно фантазировать о порядке вещей в жизни. Мы часто очень недовольны как раз тем, что жизнь не отвечает нашему представлению о том, какая она должна быть. Кому должна?

Заметьте, наша недовольство начинается с родителей. Мы недовольны тем, какие они у нас. Как минимум в подростковый период. Важно понять наш уровень наглости: мы рождаемся, не прося об этом, нас об этом тоже никто не спрашивает. По идее, это огромная удача, вообще здесь оказаться и что-то еще делать. Но, оказаться тут нам мало. Нам еще очень хочется появиться у немного или совсем других родителей, в других условиях, при иных обстоятельствах. Дальше нам хочется чтобы в школе не задавали домашних заданий, всем нравиться и чтобы никаких проблем с друзьями, либо с хулиганами.

Еще нам обязательно хочется встретить человека, который будет отвечать нашей картинке партнера и чтобы он еще обязательно был с нами до гроба, ну или пока мы не передумаем.

Мы хотим чтобы никаких проблем со здоровьем или с финансами. Чтобы всегда солнечно, либо снежно и солнечно. Чтобы если дождь, то только лишь в настроение. Никаких головных болей и ни за что — никакой войны.

Словно у мира совсем не может быть планов, которые не включают в себя наше мнение. Словно до нас, как во время и после, все не идет своим чередом.

Мы тут в гостях. И в очень разных точках. И главное, что не на долго. Совершенно и совсем. Мы без понятия когда гостеприимство жизни в нашу сторону закончится и она попросит, не спрашивая, выйти в коридор.

У нас есть право быть её гостеприимством недовольным. Есть право обижаться на то, что именно нас, она, почему-то выбрала посадить в темном углу. Испытывать боль и раздражение в ответ на гостей, что с нами рядом. В общем, отреагировать чувствами на исходные данные её приглашения и сопутствующие происшествия. Так же, есть право встать и пересесть туда, где нам будет удобнее, приятнее, либо куда получится.

Ну а если не получается, если привязаны, отнестись как-то так к неподвластным обстоятельствам, чтобы себе лучше.

Если позиция, идеи, вам откликаются, на эту тему можно почитать В.Франкла, Ролло Мэя, И.Ялома.

Привет! В пятницу был четвертей день учебы. Теперь я больше понимаю что вообще происходит и могу что-то рассказать.

Я учусь на магистра в институте Барселоны, на факультете психологии. Программа «Клиническая эффективность психоанализа в психопатологии» и «Психоанализ в области клинической практики».

По идее, из нее выходишь с умением ставить диагнозы по DSM-5, применять психоанализ на практике и изучишь его философские основы, в трудах Фрейда и Лакана. И множества других людей, чьи имена мне пока не известны.

О Фрейде много стереотипов. Людей, пожалуй, настолько сильно пугают его теории в сфере сексуальности, что они и думать забывают о другом. А сделал он кое-что очень для нас с вами важное.

Честно, с трудом представляю, как без этого люди жили до. И как бы мы с вами были без этого теперь.

Он сделал то же, чем занимались несколько веков священники: занял сторону беспристрастного слушателя. По отношению к пациенту. Только задачей такого слушания не отпустить грехи, а вылечить душевный недуг.

Представьте. До Фрейда такого подхода в медицине попросту не было. Пациент, больной, был объектом. Предметом. Без учета его души. И это, в том числе, в сфере психических заболеваний.
Он сделал много чего еще, но об этом не сегодня.

В нашей группе 20 человек, почти половина из них парни. Вау. Обычно, в российских психологических учебах, встречах, работах, на группу 1-2 мужчины, если они вообще есть.

Многие с клинической практикой, почти все из латинской Америки. Прилетели сюда нарочно, на эту программу. У них горят глаза, они любят психоанализ.

По пятницам у нас первой парой открытая дискуссия. Желающий делится своим мнением и знаниями на тему. В этих разговорах тоже много горения глаз. Это захватывает.

Я пока молчу, мне неудобно вступать в диалог (мой испанский). Но уже почти все понимаю. Удивительно. В первые дни у меня болела голова, а тут уже репетирую мысленно ответы и вопросы.

Преподаватели супер. И у них горят глаза. Пока что моя любимая пара та, где мы знакомились с кейсом и пытались понять, это клинический случай или человек так эмоционально откликается. Что, кстати, важнейший фактор при постановке диагноза. У человека что-то произошло, на что он реагирует таким образом? Например, депрессией. Либо, ничего не происходило? Если просто и коротко.

Учиться очень классно. Одно из лучших чувств и состояний на свете. Когда ты знаешь для чего. И когда тот, кто преподает, свою работу любит.

И, главное, я уже что-то применяю в работе. Уже. А впереди целый год 🤍

Чувство одиночества. Почему пугает и в чем его польза.

Можно предположить, что смелая доля проблем человека начинаются отсюда. Неумение находиться с собой ведет нас в приключения. Помогает согласиться на людей, с которым мы страдаем. Оставляет время жизни в интернете. Являет собой сильную форму забивания на внутренний мир. И как следствие, приводит к болям в душе. Цветочек вянет, если за ним не ухаживать. Ребенок теряет себя, если на него не обращают внимания.

Важно понимать, что избавиться от тяжести проживания одиночества насовсем и полностью, скорее всего не получится. По крайней мере для нас с вами точно. Способности находиться во всегда ровном состоянии Тибетские монахи тренируются всю свою жизнь. А мы с вами не они.

Вообще, уточню, избавиться от каких-либо чувств и переживаний таким образом, чтобы не испытывать их больше, в ответ на ситуацию, невозможно. Чувства и эмоции — система. Каждое выполняет важную функцию. Отключаешь что-то одно и работать перестает всё. Либо дает сбой.

Зато, с собой можно работать, учиться их проживать (не бегать от них), встречаться лицом к лицу. Давать себе с ними побыть. Учиться выдерживать. Разбираться, что привело к такого рода и интенсивности переживаниям. Разбирать своё состояние на составные. И дальше либо уже не создавать себе болезненные ситуации, либо знать как будешь на что реагировать. Отсюда понимать, когда к себе будет здорово побыть внимательнее. Поддержать. Помочь. И иметь наготове план действий-помощи.

Вернемся к одиночеству.

Если честно, даже описывать его сейчас не хочется. Ведь описывать, значит, вспоминать, пропускать через себя, встречаться с ним. Тем более, что описать стоит не то радостное, одухотворенное, свободное. А мрачное, колющее, пустое, тяжелое. То одиночество, в котором обнажаются страхи и переживания. Самые страшные страхи, самые трудные переживания. От них хочется убежать, но некуда. В нем, так же, может попросту хотеться того, чего в данный момент нету. Физической, эмоциональной близости с другим. Быть где-то в другом месте, быть лучше, дальше, выше.

Получается, боимся мы не одиночества, а того, с чем в себе встречаемся. То есть того, что и так постоянно с нами. Просто другими людьми, событиями, заботами глушится.

Это страшное мы воспринимаем как чужеродное. Так объясняется наша попытка от него бежать. Но как далеко можно убежать от того, что в тебе? Может, вы и без меня уже вспомнили:
от себя не убежишь.

Отвлекаться можно, можно ощущение побега сынициировать. Но оно все равно все внутри останется.

Встреча с собой в одиночестве, пусть и трудное, но имеющее смысл и пользу занятие. Оно, возможно, совсем не то, что мы хотели бы. Может, угрожающее планам. Вводящее в сомнения.

При этом, оно — мы. В том числе. И это «оно» часто знает, что нам нужно. Знает лучше, чем бегающие от него мы. С ним не обязательно сразу соглашаться, полноценно опираться, вмешивать в существующую жизнь. Можно дать ему слово. Пусть говорит. Вдруг нам понравится?

Чтобы с собой встретиться достаточно пять минут посидеть без дела. Эрих Фромм, краш восемнадцатилетней меня и скорее всего известный вам как автор «Искусство любить», писал, что человек не может и пяти минут просидеть, ничего не делая. Ему вечно нужно на что-то отвлекаться, курить, слушать музыку. В наши дни смотреть сторис и тиктоки.

Так вот, сесть без дел и обратиться к мыслям. Записывать, надиктовать. Задать себе вопросы. К примеру:
«Я счастлив?»

То, с чем можно встретиться в одиночестве — угроза тому, как мы обустроили себе жизнь. Там непременно что-то про то, что работа, город, человек, которого мы выбираем, не для нас. К примеру.

И если себе в этом признаться, разосознать уже не получится. Придется что-то с этим делать.

А когда уже можно говорить, что я начинающий психоаналитик?
Учиться начала, выходит, что уже.

Как начинающий психоаналитик, много читаю а потому нахожу новые для себя термины. Буду ими делиться.

Вот первый:

Скотомизация – в психоанализе - защитный механизм, при котором индивид (выражаясь метафорически) развивает «слепые пятна» к некоторым видам эмоциональных или вызывающих тревогу ситуаций или конфликтов, иными словами, он как бы сознательно не воспринимает определённые стороны либо окружающих его обстоятельств, либо некоторые аспекты самого себя.

В общем, игнорирует то, что болит.

Думать о прошлом - лёгкий способ избегать ответственности за своё будущее и настоящее.

Большую часть жизни Сакс прожил в одиночестве. В автобиографической книге 2015 года рассказал о том, что встретил свою любовь в 2008 году. Обозревателя The New York Times, Билли Хэйса. Все началось с дружбы и со временем их общение переросло в отношения. Не раз говорил о своей высокой стеснительности. И страдал от прозопагнозии — расстройство, при котором человек не распознает лица.

Рассказ «Собачья радость» в книге «Человек, который принял жену за шляпу» про него. Вот первые строчки:

«Стивен Д., двадцати двух лет, студент-медик, наркоман (кокаин, РСР, амфетамины.) Однажды ночью — яркий сон: он — собака в бесконечно богатом, «говорящем» мире запахов». Проснувшись обнаруживает себя в этом мире, словно все раньше было черно-белым, а теперь стало цветным.»

Я вспомнила про Сакса и впервые его увидела в прошлое воскресенье, на выставке про мозг. Там был фрагмент документального видео «Пробуждения». Люди, которые провели более сорока лет в летаргическом энцефалитом сне, просыпались, вставали, ходили, танцевали, говорили, радовались, любили. А рядом он, надежный и с доброй бородой.

Я сидела на кушетке, смотрела и плакала. На экране, в далеком 1969 происходило чудо и ад. Люди, пробуждались в возрасте 60-ти лет, но помнили себя двадцатилетних. Возвращенная жизнь, которую не вернуть.

Сакс предположил, что препарат леводопа, который используют при болезни паркинсона, сможет вернуть этих людей к жизни. Так и случилось. Только на некоторое время и давало разнообразные побочные эффекты, вроде обширных тиков. Подробнее про это можно посмотреть в этом репортаже 1990 года. И в фильме «Пробуждение» с Робином Уильямсом и Робертом де Ниро в главных ролях. Он очень добрый и трогательный.

И конечно, почитать у Сакса в одноименной книге. Где в предисловии он пишет:

«Я очень сильно сомневался в правомочности и моем моральном праве публиковать «рассказы» о моих пациентах и их жизни. Но они сами побуждали меня к этому, поощряя к публикации. Они с самого начала говорили мне: «Расскажите нашу историю, иначе о ней никто никогда не узнает». Они были не только пациентами, не только моими больными, но и учителями, и друзьями, и годы, которые я провел с ними, были самыми значительными в моей жизни. Мне очень хочется, чтобы частицы их жизни, их судьбы, их присутствия среди нас сохранились и продолжали жить во имя других как образцы человеческих мук и человеческого их преодоления».

Вопросы, которые Оливер Сакс задает в Пробуждении, не только опережали свое время, но и актуальны сейчас.

Какое место занимают люди с ментальными нарушениями в нашем мире? Можно ли предоставить им все права и свободы, которыми пользуются нормотипичные граждане? Является ли болезнь частью индивидуальности? Возможно ли, что лечение принесет потерю одной из граней личности? Ответы он ищет в каждой из своих книг.

Оливер Сакс работал практикующим неврологом и писателем до конца жизни.

В феврале 2015 года Оливер Сакс в своей колонке New York Times рассказал, что неизлечимо болен онкологическим заболеванием.

Статья заканчивается словами: «Не могу сказать, что мне не страшно. Но главное из чувств, которые я испытываю, — благодарность. Я любил и был любим; мне было многое дано, и я кое-что отдал взамен; я много читал, путешествовал, размышлял, писал. Я общался с миром тем особенным образом, каким писатели общаются с читателями. Самое главное: на этой прекрасной планете я чувствовал и мыслил, что само по себе являлось огромной привилегией и приключением».

В течении жизни Оливер Сакс выпустил 13 книг и сотни научных статей. Уже посмертно вышла его автобиография «On the Move: A Life», которая пока что не переведена на русский язык.

Писала этот текст неделю, очень сложно передать значимость Оливера Сакса как врача и писателя и мое им восхищение, интересно и не на десять страниц. Про него попросту нельзя коротко. А «Пробуждения» это вообще отдельная история.

Если вам тоже мало, то вот приятная статья.

Наша последняя встреча с психотерапевтом.

— Я не знаю о чем хочу поговорить сегодня, мне спокойно. Есть вещи, которые трогают, которые не устраивают, но что с этим делать я знаю.
— Так это значит, что ты вылечилась? - Спросил утверждая мой психотерапевт.

Вылечилась, почему он вообще использовал такое слово, приверженец не-диагнозов? Принимаю, что это ирония.

— Нет, лечиться я всю жизнь буду. Но сегодня, правда, не знаю о чем говорить.
— Так может тогда закончим встречу?
— Прямо сейчас? У нас еще 45 минут
— Ну да, сейчас.
— Я бы с радостью, но мне будет неприятно от зря потраченных денег.
— Можешь не платить, беднее не стану.
Улыбается.

Меня задевает, когда я слышу, что ему не нужны мои деньги, где-то очень глубоко я чувствую, что не нужна я. Выбираю этим не делиться, не хочу в эту тему.
Пытаюсь выбрать о чем поговорить.

Я из тех клиентов, которые, порой, могут перебрать 10 тем за встречу. В общем, я отвечаю нечто вроде того что хочу провести это время вместе. Потому что это не денег жалко. Я хочу с ним побыть.
— Нам в любом случае придется сделать паузу.

Тут важно сказать, что за год он не разу не уходил в отпуск. Ездил в санаторий на две недели, но мы тогда созванивались. Я несколько раз задумывалась об этом. Как так выходит, что он, давайте его будут звать N, не ходит в отпуск. Я бы придумала ему полное имя взамен, но до жути не хочу называть его не своим именем.

Еще важнее сказать, что моему терапевту N около 60-ти лет, может немного меньше и он из Украины. Он там родился и жил первые тридцать лет.

Когда началась война, он был моим отпускателем грехов. Грехом у меня тогда было родиться в стране, которая развязала войну и ничего за 29 лет жизни не сделать для того, чтобы войны не было. Знакомый грех многим.

История с войной настолько ранящая, настолько у каждого по-своему фонящая, что говорить о своих чувствах тут надо очень осторожно, внимательно. Легко оказаться не понятым. Хотя этого нельзя избежать. Конечно это не N встал в позицию грехоотпускателя. Так чувствовала я.

Другими словами, я тонула в этой разрывающей сердце беспомощности, в ненависти тех с кем мы пили кофе, ночевали в палатках, говорили по душам. В ненависти тех, с кем мы не знакомы. В собственной ненависти к тем, кто устроил войну, в ненависти к тем, кто её не останавливает. В ненависти к тем, кто берет в руки оружие, к тем, кто выбирает умереть. К истории моей родины, к моей родине в настоящем, к истории всего человечества, в ненависти к человеческой жестокости. Я тонула в боли. Тонула в ране размером с мое тело, в ране размером больше, чем моя душа. Когда умирает близкий, то это только твоя боль и трагедия, мир вокруг продолжает существовать. Здесь же существовать перестали все. Кроме Екатерины Шульман и моего психотерапевта.

Если я и была полезна для клиентов в тот период, то это точно благодаря ему. Я бы сама справилась, конечно, но не так качественно и не так срочно. Пока психотерапевтическое сообщество пыталось нащупать новые нормы и ориентиры, он знал. Знал как справиться. И мне он помог разрешить себе жить.

Честно заметить, что я всеми силами искала эту возможность во вне наших встреч. Пользовалась опытом горя, пользовалась всем что когда-то в себе вырастила и работала с тем, что разваливалось. Но N, своей добротой, своими историями, моими историями, помог мне в каком-то отдельном качестве. В таком, который я больше нигде не могла найти.

— Нам в любом случае придется сделать паузу.
— Вы действительно считаете, что мы должны прощаться?

Неужели он вот так взял и решил, что мне больше не нужна терапия? Может и не нужна, но мне здорово встречаться раз в неделю и о чем-то говорить. И я знаю, что обязательно найдется о чем. Тревожно. Я не хочу прощаться. Не хочу чтобы это закончилось.

— Нет, Катя. Из-за стресса у меня поднялся уровень холестерина. У меня всегда хорошие показатели по здоровью, ты знаешь, я занимаюсь спортом, гуляю. Но я сильно перенервничал из-за войны. У меня образовалась бляшка в сердце. Хорошо, что я сходил провериться. Врачи сказали, что иначе через полгода приехал бы к ним с инфарктом, в лучшем случае. В понедельник ложусь на операцию. Но постараюсь решить этот вопрос с помощью диеты.

Какой, блин, диеты? N, какая к черту диета? Думаю, но не произношу вслух.

Ком в горле, плачу. Мне страшно, хотя конечно сейчас рано думать о плохом. В любом случае, слишком рано, слишком рано у N проблемы со здоровьем. Я ведь рассчитываю что он будет жить еще лет тридцать.

Я знала что он переживает. Не потому что тут не трудно догадаться. В начале встречи я спрашиваю как у него дела. И он не раз делился, что тяжело. Делился тем, что с его родственникам, что с мамой. Тем, как его племянник укрывается в подвале с дочкой, которой года три и как он придумывает волшебные истории для нее, чтобы объяснить звуки, которые издают падающие бомбы. Его мама живет в доме под крупным городом и никуда не поедет — хозяйство. Многие друзья от него отвернулись потому, что он живет в России. И он не знает когда поедет на родину. Раньше он ездил туда каждое лето.

Уверена, что это часть переживаний. А там ведь, сверху, еще и клиенты.

— Да, а ведь я задумывалась, что вы не ходили в отпуск. И что когда были в санатории, мы созванивались.
— Катя, мне не нужен отпуск. Я так обустроил свою жизнь, что и работаю и отдыхаю. А тогда, в поездке, я оставили только четырех клиентов в остром состоянии.

Так, стоп.


— Я, по вашему, была в остром состоянии?
Удивительно.
Я, в остром состоянии? Настолько, чтобы взять меня с собой в отпуск вместе с другими тремя? Это не только удивляет. Я получаю тут нечто очень важное — значимость. Я для него значима. Еще больше, чем предполагала.

— Вспомни через что ты тогда проходила.
— Вспомнила. Спасибо.


Плачу. Не сильно, слезы сами текут. Я вытираю их рукавом, у меня редко под рукой салфетки. Слезы это в основном неожиданно. Да и работаю я онлайн, предлагать салфетки больше некому.

Он сказал, что мы увидимся через три недели. А ведь я сама задумывалась про перерыв. Точно не таким образом.

Остаток дня еле доделывала то, что у меня уже горело по срокам. И даже не успела на первую пару и решила её прогулять. Я бы очень хотела быть настолько сильной, что не смотря на переживания, все бы у меня в тот день получалось. Смутно помню, о чем говорил преподаватель. Что-то про желания, сексуальные зависимости и пенисы — психоанализ. Несколько раз у меня защипало в носу, подступали слезы. И я не в курсе о чем было на следующей паре, потому что с неё я ушла.

Ноябрь, теперь по вечерам прохладно. Выхожу из института, тепло. Черное небо, сосны, пахнут, всегда поющие птицы. Где-то далеко мучает совесть, что я прогуливаю еще одно занятие. Но я знаю, что мне это надо. Звоню папе. И мы с ним очень хорошо говорим. Прощаемся и я знаю, что такой хороший разговор, в какой-то части наверняка, в том числе и следствие нашей работы с N. Хотя у нас всегда бывали и хорошие разговоры. Только теперь они бывают чаще. И я громче чувствую любовь.

«Мы любим того, кто знает, кто мы» — отрывок из интервью психоаналитика Жака Алена Миллера.

Жак Ален Миллер — французский психоаналитик лакановской школы, декан факультета психоанализа Университета Париж VIII; зять Ж. Лакана.

Если вы не знаете, кто такой Ж.Лакан и для чего вообще обозначать, что кто-то его зять, запаситесь терпением. О нем я расскажу попозже, когда что-то из его трудов пойму.
Кстати, про него неплохие лекции на Арзамасе.

Теперь, к интервью.

Открывает ли нам психоанализ что-то новое о сущности любви?
Ж.-А. М.: Да, многое, поскольку в анализе именно любовь оказывается его движущей силой. Я имею в виду то непроизвольное чувство, которое пациент испытывает к своему аналитику, – так называемый перенос. Это, конечно, не настоящая любовь, но у нее те же механизмы, и они выявляются на сеансах психоанализа: мы испытываем любовь к тому, кто, как нам кажется, понимает, кто мы есть на самом деле.

И как это, любить по-настоящему?
Ж.-А. М.: Любить по-настоящему – это верить в то, что, любя кого-то, мы познаем правду о себе. Мы любим того или ту, кто таит в себе ответ (или один из ответов) на наш вопрос: «Кто я?»

Почему одни люди умеют любить, а другие – нет?
Ж.-А. М.: Некоторые мужчины и женщины умеют вызывать к себе любовь: они знают, на какие «кнопки» надо нажать, чтобы их полюбили. Но сами они при этом вовсе не обязательно влюбляются, скорее играют в кошки-мышки со своей добычей. Чтобы любить, нужно признать, что твоя жизнь не полна, что тебе нужен другой человек, что тебе не хватает его. Те, кто считает, что они самодостаточны и могут быть совершенно одни, просто не умеют любить – им не знакомы ни риски ее, ни наслаждения. Иногда они сами это отмечают в себе и страдают от этого.

«Любовь всегда взаимна», – говорил Лакан. Верно ли это и в наше время? И что это значит?
Ж.-А. М.: Эту фразу часто повторяют, не понимая ее смысла. Это вовсе не значит, что достаточно полюбить кого-то, чтобы в ответ полюбили и нас. Это значит: «Раз я тебя люблю, ты тоже участвуешь в этом, поскольку в тебе есть что-то, что вызывает во мне любовь к тебе. Это взаимное чувство, потому что есть движение в обе стороны: любовь, которую я к тебе испытываю, возникает в ответ на повод для любви, который есть в тебе. Мое чувство к тебе – не только мое дело, но и твое тоже. Моя любовь говорит о тебе что-то, чего, быть может, ты сам не знаешь».

Почему мы выбираем именно Его или Ее? Ведь это не случайно?
Ж.-А. М.: Существует то, что Фрейд называл условием любви, причиной желания. Это определенная черта (или их совокупность), которая для данного человека определяет его любовный выбор. Порой важны едва уловимые вещи. Например, такой причиной любви у одного из пациентов Фрейда стал луч солнца, падавший на нос увиденной им женщины!