Но ведь нельзя, да и сам не захочешь, выбирать себе отечество.
Оно — часть судьбы, задачи.

Кирххорст, 30 июня 1945

Днем на кладбище Пер-Лашез.
Ходил там с Шармиль среди надгробий.
Никого специально не разыскивая в этом городе мертвых, натыкались то тут то там на знаменитые имена.
Так, мы нашли на могиле генерала Вимпффена плиту с изображением меча, вокруг которого вилась лента с надписью «Sedan?» Знак вопроса на плите был сделан недавно.
Затем могила Оскара Уайльда, с памятником, поставленным богатой читательницей, весьма безвкусным: гений под тяжестью груза парящих крыл, весом в тонну, в увековеченной муке.

Париж, 19 июля 1942

Жаль, что Шармиль (которая в реальности Софи Раву) захоронена не здесь.
Это было бы красиво.
Но Софи покоится на кладбище Монпарнас в трёх метрах от Эмиля Чорана.

Начал письма Геббеля, чтение, которое наряду с его дневниками уже не один раз поддерживало меня в жизни и придавало силы. На нас всегда благотворное воздействие оказывает знание того, что кто-то до нас уже находился на этой галере и держал себя на ней достойно.

Карлсруэ, 2 декабря 1939

С лицами дело обстоит как с картинами: хотя они часто нравятся нам с первого взгляда, мы лишь позднее распознаем заложенные в них закономерности.
Сегодня мне кажется: притягательная сила, свойственная этому человеку, основывалась на том, что в нем совершенно не чувствовалась склонность к подчинению.
А такое встречается крайне редко — если, конечно, не учитывать детей, еще не научившихся говорить.
Склонность к подчинению не имеет ничего общего с социальным положением; она есть не что иное, как утрата изначально присущей человеку стихийной силы — и, соответственно, его потребность любой ценой обрести зависимость от какой-то высшей инстанции.
Человек капитулирует так же, как крепость: после того как стены ее проломлены, она вскоре становится общедоступной в каждой своей точке, и в ней уже не найдешь ни силы, ни тайны.

Африканские игры

Я уже не вспомню, где именно я прочитала о существовании этого фото, но это было давно.
Я думала, что когда-то доберусь до архивов Марбаха и там-то его увижу: пятилетний Эрнст стоит рядом с игрушечной лошадкой.
Кажется, теперь и я, и вы видели всё.

​​Глубокоуважаемый герр Юнгер,

Во время нашей последней встречи в Мюнхене — во время вашего доклада на чтениях «Искусство в техническую эпоху» — у меня возникло желание, чтобы вы, Гейзенберг и я могли бы насладиться часом беседы.

О чём, спросите вы? О том, что никто из нас не имеет права обсуждать в одиночку. Час для такой беседы не может быть назначен заранее; беседы, в которых имя, произведения и личность говорящих исчезают, и где невыразимое выразило бы себя для них, возможно, являются только мечтой.

Когда в последний раз мы обменялись приветствиями с разных сторон улицы посреди потока дорожного движения, мне показалось, что в те дни прошел благоприятный момент. Сколько таких моментов мы пропускаем незамеченными! Для того, чтобы поймать тот или иной из них, не нужно спешить, а лучше собрать их, рассмотреть в ретроспективе прошедшую возможность, пытаясь увидеть, не последует ли из нее другая возможность.

(Martin Heidegger. Aus einem Brief an Ernst Jünger / 20 November 1953)

Иллюстрация: Werner Heisenberg, Ernst Jünger et Martin Heidegger, Bayerische Akademie der Schönen Künste, München, 1953