Это настолько смешно и тупо, что я даже объяснять не буду

#конклав

#конклав

Винсент видел смерть часто: в открытых и испуганных глазах на бездыханном теле, у детей— в их дрожи и плаче, у женщин— над телами их матерей, отцов, мужей да детей, у мужчин— в одной горькой слезе и в глазах, направленных в небо, то ли в надежде, то ли в молитве. Он помнил всё, как бы ни пытался забыть. Теперь он— Иннокентий XIV, и люди ждут от него мировых достижений, пока он, Винсент, не Иннокентий, пытается смириться с краткосрочностью жизни в золотой клетке.
Покушения на Папу случались неоднократно. За свою жизнь Томас повидал много подобного. Много кто погибал, иногда обходилось. «На всё воля Божья»,— повторял Томас в безмолвной молитве, стоя в церкви и ставя свечу за братьев, ушедших из мира сего. Кто ж знал, что он станет следующим? Чем ближе ты к Папе, тем опаснее и тяжелее твоя работа. Многочисленные встречи, проповеди, службы— Винсент часто просил Томаса быть с ним, хотя это не входило в его обязанности. Томас— первый, кто встретил Винсента с распростёртыми объятиями, как Авраам, встретивший и принявший ангелов, несмотря на всю боль. Томас был лучшим другом Винсента и помощником Иннокентия XIV, а также исповедником — ведь даже у Папы Римского есть исповедник. Он — единственный, кто слышит исповедь и не судит никогда. Томас был милосерден. Его жизнь оборвалась в возрасте 65 лет— от взрывного устройства под машиной. Выжил только Святой Отец, сидевший справа на заднем сиденье.
Его оглушило. Ещё секунду назад они возвращались в Рим на машине, после чего— ослепительный свет, а дальше всё как в тумане. Как в Багдаде во время прилёта, когда прилетело в церковь, пока он шёл на мессу. Проснулся Винсент уже в больнице. Его голова гудела, в глазах всё было будто за матовым стеклом. В ушах— глухо, дышать— не то что трудно, а мучительно больно. Всё тело звенело и горело, даже кондиционер не сглаживал ситуацию. Попытавшись приподняться, голова пошла кругом, а живот скрутило в узел. В палату вошёл врач и несколько медсестёр. Он знал их— это ватиканские врачи, специально подобранные им и Реем на всякий случай.
— Вы меня слышите, Святой Отец? — голос раздавался эхом и новым всплеском головной боли. Бенитез лишь покачал головой, не в силах открыть рот. К тому же он заметил, что находится в кислородной маске. Врач продолжил: — Вы находитесь в Ватикане, в специальной палате. Вы помните, что случилось?
Он помнил вспышку и оглушительный взрыв. Помнил, как бьётся стекло, секундный крик… Томас. Спереди сидел Томас. Его часто укачивало, плюс в целях безопасности он сидел спереди. Глаза Винсента забегали, и тот поднял встревоженный взгляд на врача, пытаясь приподняться и сказать, вместо этого— жестикулируя, несмотря на огненную боль везде. Ему вкололи успокоительное, и он вновь впал в глубокий сон.
Проснувшись в следующий раз, взгляд был затуманен, но он уже мог нормально видеть, если напрягался, что всё ещё было тяжело, учитывая боль и головокружение. Тело всё так же горело, но его взор лёг на Альдо, сидящего рядом с ним. Они не были особо близки, но со временем он привык к новому Папе и даже имел возможность личных встреч как друзей, а не Папы Римского и его секретаря. Альдо сидел с каменным, серым лицом— он был напряжён, а в глазах была лишь неизмеримая пустота. Узрев лёгкие движения Винсента, он поднял взгляд, в котором теперь была капля тревоги, которая растворялась в огромном стакане оцепенения.
— Святой Отец… Винсент… как вы?
Наконец, найдя в себе силы, он приподнял руку, спустив кислородную маску, и в тот же час захлебнулся невозможностью дышать. Белинни помог ему вновь натянуть маску, дав доступ к кислороду. Он не был в таком состоянии никогда— даже после многочисленных прилётов, терроров и избиений. Он был беспомощен— даже дышать не мог сам. Но сейчас его волновало лишь одно, и это был Томас. Единственное и первое слово, которое сказал Святой Отец после катастрофы.
Однако после этого Альдо ещё больше вжался в стул. Его губы были ровнее линейки, а на лбу складок больше, чем страниц в Библии.
— Томаса больше нет. Он погиб.
В палате воцарилась гробовая тишина, а слова будто эхом отдавались в голове. Томас умер.

Его любимый и, о драгоценный, Томас… В голове возникли последние кадры из его памяти, и теперь он мог соединить всю картину полностью. Кричал водитель, пока Томас, будто уже был готов, лишь принимал свою судьбу. Стекло разлетелось, а их машина на долю секунды приняла вертикальное положение, сразу же упав на крышу. Голубые глаза на фоне яркого пламени— это последнее, что он помнит. Глаза Томаса. Придя в реальный мир вновь, его глаза пекли сильнее обычного — так он обнаружил, что плачет. Альдо лишь легко придерживал его руку, сам не смея сказать и слова. По его лицу тоже скатилась слеза — одна единственная, будто всё, что было, он уже выплакал.
Месяцем спустя, занимаясь восстановлением и тихо горюя, Бенитеза выписали, и он вернулся к своим обязанностям, но в более упрощённой форме— в силу травм. На его руках всё ещё красовались ожоги, на шее тоже, переходя на скулу слева. Его рёбра были сломаны, но с усилием врачей всё стало лучше, хотя теперь одышка с ним навсегда. Зрение, к большому сожалению, так и не восстановилось до конца, от чего он теперь нуждался в очках. А потом— похороны. Водителю почтили память ещё месяц назад, пока декан кардинальской коллегии ждал. На похоронах было много людей, много кто пришёл попрощаться, даже его брат, с которым они давно не имели контакта. В конце концов, они были семьёй. Пришли и многие патриархи, кардиналы, даже монахини. Никто не плакал. Агнес стояла в боку без эмоций, а, подойдя к гробу, шепнула что-то и ушла совсем. Гоффредо, наблюдающий за всем, был удивительно тих и невидим. Он ценил Томаса— очень. Он поцеловал обожжённое и оцарапанное лицо в лоб, вновь удалившись в край, лишь кинув взгляд на Святого Отца с непонятной для всех эмоцией. Настала очередь Альдо, но он не сдвинулся с места. Его взгляд то поднимался на гроб, то опускался на почти помятую бумажку, что оказалась фотографией. Белинни так и не сказал ничего о Лоуренсе, за всё время он вовсе не произнёс и слова.
Винсент погрузился в мысли. В его голове прокручивались все моменты его жизни в Багдаде, Кабуле— все взрывы, перестрелки, кровь и шёпот молитв. Он видел много смерти, но абсолютно точно не был готов к этой. По сравнению с Альдо, он нашёл в себе силы подойти и лицезреть то, что осталось от Томаса, и, несмотря на то что была видна лишь верхняя часть тела, Винсент, учитывая взрыв и вероятное местонахождение бомбы, понимал, что у Томаса просто-напросто нет нижней части тела, а то, что верхняя сохранилась так — лишь чудо. Он был в шрамах — от осколков и огня. Его волосы были сожжены, но люди постарались, чтобы он выглядел как можно лучше. Его нарядили в небесно-голубую рубашку, как оказалось позже— подаренную Альдо несколько лет назад. Подчёркивало цвет глаз, наверное, поэтому Томас так редко её носил.
Альдо не хотел запоминать Томаса серым, побитым и в ожогах. Он мял бедную фотографию их с Томасом во времена семинарии, так желая отложить образ молодого и озорного Томаса у себя в голове. Несмотря на возраст, Томас в глазах Альдо был чертовски привлекательным и набожным, таким недоступным, но всегда пунктуальным и нежным. Его глаза всегда согревали Альдо. Даже на конклаве он видел в них тепло, хоть и с лёгкой прохладой. Томас был его светом— проводником по Риму, курии и не только. По документам он знал, что от Томаса осталась только верхняя часть— и то знатно побитая со всех сторон. Альдо не хотел запоминать своего лучшего друга сквозь все года— таким.
Несмотря на всю боль потери, нужно было дальше работать, назначать новых людей, продолжать бороться и верить. Даже в кошмарах, что было часто, Винсент видел много крови, смерти— но Томас всегда появлялся, и он успокаивался. Буря эмоций от усталости и тяжести труда всегда стихала под небесным взглядом его бывшего декана— даже если это было во сне.
Альдо же видел кошмары о смерти Томаса чаще, чем о какие-либо ещё, и они были самыми разнообразными. Его мозг просто не позволял не думать, и попытки уснуть сводились к тому, что он начинал крутиться на месте в попытках найти положение, где его не замучает очередное видение с мёртвым, серым, но полностью в крови Томасом.

Попытки уснуть были тщетны, но его мозг подкинул ещё одну мысль— странную: «Всё слишком спокойно»,—подразумевая отсутствие постоянного штурма Тедеско. Его последователи всё ещё были, но без главаря стали гораздо тише и спокойнее. Патриарха не видели с самих похорон, да и, по информации от других, как оказалось, Гоффредо даже не был в Венеции всё это время.
—Ваше Святейшество, разрешите спросить про брата нашего...Тедеско просил у вас… отгул?
—М? Да, просил отпуск на несколько недель. Не сказал, куда только. А что, вас, мой дорогой Альдо, смущает тишина на фронте?
—Нет, конечно, нет. Просто за все годы, что я тут, а это не первый десяток уже, Гоффредо никогда никуда не уезжал — даже на несколько дней, кроме как по работе или личной просьбе бывшего Святого Отца.
—Видимо, к семье. Я слышал, у него большая семья. Может, решил улучшить отношения— он ведь не такой уж и чёрт, если приловчиться.
—Вы меня извините, но не я просил спасти от Тедеско, потому что у вас уже голова болела от его разговоров.
—Ты прав. Но сейчас я даже скучаю по этому. Нам никогда не угодишь: имеем— не ценим, исчезает— так сразу желаем и возносим.
—Думаю, он тоже горюет. Ну… из-за Томаса.
—Как и мы все.