Елене Соловьёвой

Как зовётся на луне кулик?
Для кого поёт он "цыпа-цыпа"?

Каин. Авель. Заяц. Ступа. Лик.
Порошок бессмертия рассыпан.

Вот Ли Бо. Ли Бо ушёл ко дну.
Вот Иероним Карл Фридрих фон... Пролётом.

Шпорами царапает луну.
Только пыль стоит по всем болотам.

Доброе дело накрывается Ильичом:
ты не учёл, ты не прочёл
производителя этих пчёл.
Далее -- ты ни при чём.

Можешь палить салют и строгать салат,
посттравматический переживать, как солдат.
Но за тобой не остаётся следа.
Где, победитель, крыльев твоих слюда?

Любимые книги -- персоны закрытого чатца:
без умолку чешут, реальное им не пришей.
Продолжат читаться, выёживаться, приключаться,
скакать по мозгам и когтями скрести по душе.

Дальнейшая жизнь в результате уложена в фанфик:
таких не бывает, но ясно увиден приём.
Из зеркала я сам себя посвящаю в инфанты
террибль. Я -- Врубель. Нам весело будет вдвоём.

Выживать могут только несчастные,
остальным не до этого -- им
небо синее, солнышко ясное
да родной государственный гимн.
По заветам, жующим -- недвижимость,
пьющим -- музыка, ласка -- котам.
Из ума лишь несчастные выживут.

Остальным так и мыкаться там.

Вы не помните Машеньку Жукову?
Мандарины, коньяк, холодец,
сквозь динамики сердце аукало
и не слышало прочих сердец.
Именины почившего Ящера
(Наутилус. Разденься. Клише).
Вместо нашего ненастоящего
столько прошлого вдруг неглиже.

Холод ламповый, злая косметика,
наизусть серпантином стихи.
О, конфетные наши секретики --
на интимных местах лопухи.
Ни детей, ни родителей в трауре,
ни квартиры в залоге, ни войн.
Мы друзей вычисляли по ауре,
через окна влезали домой.

Карнавал ослепительной дерзости:
на балконах скрипит такелаж.
А сейчас -- ощущение мерзости:
морок, глупость, безумие, блажь.
Только Машенька Жукова в свитере
в светомузыке через враньё.
Вы же помните? Вы это видели?
Вы тогда и влюбились в неё.

Вадиму Шарапову

Перемены всегда начинаются с приговора.
Чем вероятней петля, тем свободней ворот.
Друг не приносит виски -- зато прилетает ворон.
Вот он на бюсте Афины Паллады квохчет.

"Я нарекаю тебя Шантеклер, по-простому -- кочет.
Не убоявшийся Зла получает чего захочет.
Птичка моя, заткнись и не порть малину.
Будешь брюзжать, вообще нареку павлином".

Речь, состоящая на девяносто из мата,
синей медузой -- в белый песок страницы.
"Гамлета" пишет схимник Самсон Грамматик --
из-под пера к потолку вылетают птицы.

Стерпит бумага даже измену друга,
трель соловья и душистую гроздь сирени.
Время отливом обратно относит ругань.
Литература намывается повтореньем.

Тихону Синицыну

Покуда не бомбят, почти уют.
Кузнечики, как роботы, поют.
Всё спущено, что непомерным нажил.
Торчу на пляже в небо бородой.
А если что бабахнет над водой --
то наше ПВО стоит на страже.

Привет из Балаклавы. За кормой
прогулочного катера хурмой
надраены прибрежные откосы.
Чего тут не услышишь между лоз,
и откровенья винторогих коз,
и исповеди отпускных атосов.

Зато не встретишь шумных лисистрат.
От генуэзцев до Толстого страх
на этих скалах превратился в почву.
И всё растёт неверным вечным днём,
а если и заляжет под огнём,
то наверстает контрабандной ночью.

-- Поэтов здесь не густо, -- говорит
мой друг и проводник: -- Получишь вид
на жительство и станешь плавать кролем
как северянин южною зимой,
и будешь говорить врагам "Крым -- мой".
А также Данин, Сашин, Анин, Олин.

Вдалеке от Горного Китая
поклонялись лисам в рыжей чаще,
на драконах облачных летали,
из ладоней просыпали счастье,
радуги читали на бензине,
рисовали отчий край в гризайли...

А когда пришёл Китай Низинный --
позолоту с пальцев отгрызали.

Кошка разложит подарки по влажному полу,
дети притащат в карманах эльфийское злато.
Жизнь продолжается, но не кончается школа.

Альтернативы? Казарма? Шестая палата?
Те же небрежность и долгий обиженный буллинг.
Каждая личная пайка идёт с переплатой.

Все перспективы доходят до острова Туле.
Да, невозможное -- всё, что у нас остаётся.
Память белеет, как блузка на офисном стуле.

Невыносим из колонок играющий Моцарт.
В тысячный раз наступаешь на тот же экзамен.
Эта тоска -- вечный кайф ожидания Солнца.

Самого важного мне не увидеть глазами.
Чем обернутся в итоге такие уроки?
Да и каков апогей миллиона терзаний?

До оскорблённого счастья закушенный локоть?
Внутренний мир -- бриллиантами по вестибюлю?
Добрая кошка, спасибо тебе за молоки.

Милые дети, тепло возродится к июлю.

Gymnopedie No. 1, Lent et douloureux, D Major

А.Р.

Поэт не нужен.
Нужен Человек.
Но человек не может без Поэта,
и все мои дурные пируэты --
очки поверх саднящих красных век.
Бессмысленный и беспощадный бег.

Что есть Поэт?
Трепло и дуэлянт?
На лысине атласный алый бант?
Рекламный баннер на воротах склепа?
На что потратить неземной талант?
Что ни купи, то -- пошло, то -- нелепо.

Но Слово поднимает из трясин.
Когда для всех вокруг ты -- сукин сын,
сам для себя ты -- Сукин Сын! Чертяка!
Граф Дракула! Вершитель! Ассасин!
Свидетель восклицательного знака.

Прости, Господь, за это ассорти.
Когда охота зареветь в подушку,
сжимаю зубы -- становлюсь Петрушкой,
танцующим под музыку Сати.
А в танце можно бездну перейти.

http://www.plavmost.org/?p=17488
Публикация в журнале "Плавучий мост" 2022-1. Октаэдры. У одного из них ещё первоначальное название.

Погода (полуоктаэдр)

Андрею Ильенкову

1.
Я за-ды-ха-юсь. За дыханьем
я следую, как за морковкой.
Так жизнь становится стихами,
когда в глаза смотреть неловко.
Когда работать -- оправданье
всему, инач -- bueno sera.
Стоим, увешены плодами,
и производим атмосферу.

2.
О! На детсадовской площадке
такие чистые глазёнки!
Вперёд, рабочие лошадки,
сквозь завихрения позёмки.
Мы ничего не понимали.
И вы не лучше нас поймёте
лицо на влажном покрывале,
слова, замёрзшие в полёте.

3
Снега погрузят в эшелоны.
Мы попрощаемся и дальше:
подозревать в друзьях шпинов
и собирать примеры фальши,
считать, что мать -- Литература,
а Родина -- совсем другое,
и поступать в аспирантуру
по специальности изгоя.

4.
Родной, во что бы я ни верил,
Там всё устроено иначе.
Заглядывать в глаза химере,
испытывать свою удачу --
всё это танцы, танцы, танцы,
потребность в холода согреться,
попытка вынырнуть из транса,
сжав кистевой эспандер сердца.

25.10.2022

Упрямство

На горе стояло дерево, зелёное изо всех сил.
Виктор Шкловский

1.
Где-то там за горами выстрелы.
А ломаются люди здесь.
Я себе повторяю: Выстоим,
не сорвёмся на гнев и месть.
Отвратительным словом "бывшие"
маркируются все, кто "не".
Я себе повторяю: Выживем
и посмотрим в глаза весне.

2.
Словно в песне четы Никитиных,
Эренбурга слова, про юг,
повторяю себе: Не видели,
но уверенней нас поют.
Огради меня от пророчества
красных дней, комманданте Че.
Повторяю себе, что отчество --
знак Отечества на плече.

3.
Да, мерещилась планетарная
связь людей, световой поток...
Повторяю себе: Нектарами
называли совсем не то.
Взбунтовавшаяся колония,
на которую волка нет,
научилась дышать полонием,
выдыхая иприт в ответ.

4.
Если правда "они сбываются",
Анн Андреевна, то поверх
"Ваше слово, товарищ маузер"
вновь проклюнется "Красный смех".
Потому что для нас поэзия
в череде сумасшедших дат --
это высшее бесполезие,
без чего невозможно ждать.

5.
Мы -- не пчёлы, и в нашем улее,
не накоплен сакральный мёд,
или жили мы и не чуяли,
как над нами медведь ревёт?
Мы жужжали о сне и праздности
в пятилетках сплошных потерь.
Разрушительный опыт ясности,
нестерпимый туман теперь.

6.
Так давай помечтаем, жвалами
уцепившись за свой абсурд:
если прошлое не сломало нас,
то с чего ж мы скривились тут?
Оглянись на эпоху Шкловского,
под ногами майора лёд...
Проросла нищета свердловская --
и екатская прорастёт.

7.
Эту зиму пройдём без лозунгов,
сами знаем, зачем встаём.
Страх становится новым воздухом --
снова делаем норы в нём.
Шаг за шагом несём привычное,
огрызаясь, вздымая шерсть.
Нас поскольку из мира вычли,
антимир -- это мы и есть.

8.
Отпусти дурака Вознесенского,
я -- не горе, я -- на горе,
я -- предельная квинтесенция
выживания в ноябре.
Повторяй прописные истины,
рекламируй навзрыд блесну.
Отвечаю себе: Я выстою,
я услышу свою весну.

Я перестал с Тобою говорить,
не узнаю Тебя среди прохожих,
образовалась пустота внутри,
пока неразличимая под кожей.
Но Ты меня не выронил из рук --
на ель подвесил золотистый шарик.
И музыка, гремящая вокруг,
Дыханья Твоего не заглушает.

Мой сын засыпает меж двух котов
и вместе с ними мурчит.

А я понимаю, что не готов
к ходящим по мне в ночи,
к дышащим в ухо, лижущим нос,
когтящим клетчатый плед.
Мне надо тихо, когда темно.
Без этого жизни нет.
Сын выслушал. Пятнышки мягких лап
погладил и дунул: "Бу!

Ты только почувствуй, что счастье, Пап, --
такое. И просто будь".

Откуда на Урале берутся писатели? Отвечаем в новом проекте

В Литературном квартале стартует новый цикл выставочных проектов «Местные», которая попробует объяснить, откуда в суровом индустриальном регионе столько поэтов, прозаиков и драматургов.

Стартуем 16 ноября в 17:00. Открывает проект выставка «Люди книги», посвященная невероятному кабинету №214 (Отдел культурно-массовых коммуникаций) библиотеки Белинского (Белинского, 15). Его хозяева Евгений Иванов, Сергей Ивкин, Екатерина Симонова и Елена Соловьёва – поэты, прозаики, критики, историки литературы. Как на подбор.

16 ноября 17:00 | 100-200 ₽ | 12+
ул. Пролетарская, 10| Музей «Литературная жизнь Урала XX века»| тел. (343) 371-05-91.

Инструктаж

1.
В нагрудный -- горсть земли, так заземли
себя на случай срыва. На Исакий
поднимешься -- и рыжая Лилит
тебя толкнёт с балкона вниз. На всякий
удар Оттуда разработан щит.
Инструкция -- таблица умноженья.
На первый раз всегда башка трещит
и сердце наполняют возраженья.

2.
Начнём с начала. Подойдёт к тебе
в Санкт-Петербурге женщина на крыше
Исакия в холодном сентябре
и ты её слова в толпе услышишь.
Приятные. Но стоит отказать --
болтаешься на вытянутой лапе:
нельзя обратно, вырваться нельзя,
рот открываешь, как сердечный клапан.

3.
Поэтому заранее отрой
такое место, где других -- немного.
Таясь от всех, ходи туда порой,
пошагово впитай в себя дорогу.
Из-под корней сосны черпни песок,
храни на теле (ладанка -- в зачатке).
Когда чертовка сделает бросок --
уйди по отпечаткам на сетчатке.

4.
Зачем ты ей? Возможно ничего
в Санкт-Петербурге этом не случится.
Но мы не станем подставлять живот
тоскующим шакалам и волчицам.
По три отнорка добрая лиса
заранее отводит -- без тревоги
пойдём с тобой смотреть на небеса,
держа в кармане ампулу дороги.

5.
Опробовал. Переносился сквозь
моря и континенты, снова, снова.
Моя земля звала, как вбитый гвоздь,
как данное в слепом порыве слово.
Лежал перенесённый на траве,
как с дикого похмелья задыхаясь.
Туман до горизонта в голове,
о скулы бьётся первобытный хаос.

6.
Ещё раз повторим. Купи билет
на баллюстраду, в гулкий человейник.
Князь воздуха бессилен на земле.
Взлетая, ты сияешь как репейник.
Все склоки и обиды учтены.
Твой личный крест всё ближе, ближе, вот он.
Свершилось! Посрамленье Сатаны
для ангела -- первичная работа.

7.
Вполне возможно выглядит как спорт,
как затяжная тяжба двух соседей:
кто у кого когда кораллы спёр,
а также в ухо выстрелил медведю?
На этом и ломаются: на кой
отстаивать до хрипа каждый атом?
Кто недостоин Света -- и Покой
воспринимает Чёрным Казематом.

8.
Присядем на дорожку. Подведём
черту беседе. Храм. Надежда. Чудо.
У ангела есть за крылами дом.
Вернутся те, кто вылетел  Отсюда.
Таким, как мы, другой дороги нет,
и даже если крылья из картона,
земля и вера обратятся в Свет,
и кости разлетятся на фотоны.

Рака (полуоктаэдр)

Мф. 5:22

1.
Страшно ленту читать: вот эта
завтра утром зароет дочку,
эти двое не встретят лета,
некрологи -- за строчкой строчка.
Концентрация смерти, чёрный
циферблат на Невьянской башне.
Безысходность сидит в печёнках.
Страшно -- ленту. А жить -- не страшно.

2.
Я живу хорошо. Понятно.
Дом в деревне. Работа в центре.
У меня есть слепые пятна:
просто чтобы остаться цельным,
не орать, просыпаясь ночью.
Надо выспаться. Прочь, заскоки!
Бомба может в любую точку...
Так что сносим её за скобки.

3.
Есть такие, которым руку
не пожать -- нестерпимо мерзко.
Даже имя звучит, как ругань,
пахнет склокой и мелкой местью.
Может с этого могут войны
начинаться, но я в молчанье
постарался укутать вой свой,
не сорваться, не замечать их.

4.
Я учусь не желать им смерти.
И без них её слишком много --
слишком быстро планету вертит,
лучше смерть языком не трогать.
Повторяю: "Никто -- не остров"
в потаённом неадеквате.
А для мужества и упорства
годового отчёта хватит.

1.12.22

Переводы с древнекатайского

Криль и Мелодий в целом не представляли,
как отзовутся новые алфавиты:
саморазвитие трубчатых радиолярий
перескочило стадию трилобитов
и подарило небу не латимерий,
а переливчатых конусов на присосках.
Переведя часы до родных Киммерий,
горе-биолухи не получили Оскар.

Принципы Бредбери (бабочки на подошвах)
ныне прописаны на скрижалях:
не сотвори, не копайся в прошлом,
будь благодарен всем, кто тебя рожали.
В библиотеке исчезнувших манускриптов
перезагрузчиков мира, дай Хастур, в сносках
вспомнят по золоту запахом эвкалипта
благоразумные конусы на присосках.

10.01.2023