Скорбная элегия

1.
Совсем свихнулся, бедный карандаш,
ты столько лет был мною не наточен
и, лишь когда мир обращён в блиндаж
и всякий жест манерен и неточен,
обгрызенный — похоже не предашь
единственный в глуши военной ночи:
выводишь строчки страшных русских букв,
у каждой пепел на графитном лбу.

2.
Поскольку прах и в прах вернусь, чего
бояться мне, помимо труб небесных,
мой Третий Рим корпел над очагом,
когда стучался в окна труп невесты,
чужое — отторгалось в неизвестность;
и я как гражданин и патриот
использовал набор шаблонных нот.

3.
Отныне проклят каждый, кто возьмёт
речь русскую для вольной партитуры:
да, санкции на скандинавский мёд —
за каждый шорох заплачу натурой.
«Шалом», прости Борисыч, «Лейтрайот»
сейчас череповат прокуратурой.
Донос претит душе карандаша —
сам для себя выводит антраша.

4.
Не музыка, а танец в пустоту.
Классический балет и дискотека
по дёснам кровоточащим во рту
перо в перо отвратны человеку,
который как замёрзший каракурт
ползёт по нескончаемому снегу.
Но зуд внутри пульсирующих жвал
выносит в небо, как девятый вал.

5.
Скрипи, мой карандаш, пока язык
для русского — надежда и опора —
и каждый, кто рождён внутри слезы,
наивной пропагандой не упорот,
что будут обещанья и призы
тому, кто сбагрит осаждённый город.
Эй, Збигнев Херберт, хорошо ль с небес
узрить мечту поляка. Эхо: Yes!

6.
Овидий в Томах пишет в Никогда…
Несёт река времён в своём стремленьи
народы, царства и царей. Вода —
бескрайнее живое искривленье
всех чаяний, прожектов; и вандал,
и мастер для грядущих поколений
неразличимы. Но способна жечь
ночная обезумевшая речь.

7.
Мне холодно. Мне страшно. Я устал.
Не верю ни родителю, ни другу.
Уйдёт бумага — будет береста.
Закончатся слова — глухая ругань
срифмуется, и пропоют уста
такое, что тотчас забанит Google.
Но с карандашных строчек на стене
на сердце стало так вольготно мне.

8.
Спасибо, карандаш… Почти стило:
не грифель, а оправа рвёт обои.
Мне пальцы от усердия свело.
По формуле: от русского с любовью —
благодарю, гонители. Свезло
сложить свои «Записки» к изголовью.
На потолке смешное «Глобус — наш!»
выводит сумасшедший карандаш.

Оторвыши

1.
Нас растили на органы, на элитарный корм.
Нас учили прислуживать, слушаться, поддаваться.
Мы естественно верили в лучшее Далеко
и готовились к лучшему лет через десять-двадцать.
Оказалось, что Барби, с которою спал в ночи,
заунывную песню которой хранил на сердце,
содержала в подвздошье особо мудрёный чип,
превративший меня в одинокого извращенца.

2.
Сбои программы нормальны, один процент
подлежит изоляции, раньше не напрягались:
выдавала нервозность, экзальтированность, акцент,
начинал пить кефир и слушать ночами В.А.Л.И.С.
Но снижение личных коммуникаций внутри панде-
мии сломало контроль за растущим трэшем.
Секта разносчиков прятала чип в еде,
ну а мы за безумие сами платили кэшем.

3.
Эксперимент провалился. В моей стране
выросло поколение нелюдимых:
тех, кто не ищет кайфа на стороне,
тех, кто не плачется в паблики нелюбимым.
Бремя покорности, выучка plug & play,
наши протёртые джинсы и феньки скопом
выпали в общий потлач. Ори и тлей,
и вместо слез растирай по веснушкам копоть.

4.
Всё, что читали в фантастике, так и есть.
И эзотерика тоже пришла: Встречайте!
Рухнули Штаты. В целом творится жесть.
А над вселенской помойкой летают чайки.
Та, у которой фамилия Ливингстон,
видишь, старается так же держаться края.
Что я запомнил из прошлого? Вальс-бостон
и говорящего пса. Я скулю и лаю.

5.
Надо учиться существовать с нуля.
Ни для кого не прикидываться пушистым.
Я не прислуга. Это моя земля.
В ней под ногами в объятьях сплелись фашисты.
Празднуем свадьбы, жарим шашлык, вино
стали бодяжить, как греки, — с утра бодрее.
Нет запчастей для старенького "Рено" —
ночью используем в качестве батареи.

6.
Дети — нормально. Умеют собрать "калаш".
Ибо "Скайнет" не построен — не будет взрыва.
Чёрные ягоды собраны в патронташ.
Время усердно старается быть счастливым.
Борька охотится. Лёшка завёл козу.
Новая Библия пишется по соседству.
Нас ненавидят. Не видим в своём глазу...
Но ощущаем иголку в упрямом сердце.

7.
Мы нелюбимы, мы нелюбимы, мы
брошены и отвергнуты, мы — отвратны.
Мы — добровольно сбежавшие из тюрьмы
думали, как вернуть этот рай обратно.
Воет сирена, на вышках горят огни,
но ощущенье травы под холодным пузом
что-то меняет. И новые наши дни,
словно нектар, кузнечик кидает в кузов.

8.
Мы избегали объятий, пришла пора
снова держаться семьями и родами.
Дети вбегают в гостиную со двора,
в спичечных пальцах журавлики-оригами.
Мир не взорвался, планета почти цела,
силы надмирные чинно ведут беседу.
Синяя кружка падает со стола
и зависает в тёплой руке соседа.

Евгений Волович снимает не только фотографии, похожие на живописные полотна, но и живые, как в "Гарри Поттере". Вот и меня "сфортографировал" в документальный фильм на полчаса. Сохранил в свете.
Фильм на сайте фотографа: http://triumvi.art/istorii-sergej-ivkin/
На Яндекс-дзен: https://zen.yandex.ru/id/59b41e509044b5c8597da706
На ю-тьюбе: https://www.youtube.com/watch?v=C0kI_TWy4kY

Туринская лошадь

Дмитрию Мурзину

Полярный лепет лепит Лепота:
стрела, недонесённая до рта,
активная рыбалка по Лавкрафту,
вальсирующий в небе барабан,
жизнь -- не борьба... И значит, два горба
у лошади случились невзаправду.

Барашки, выходящие из волн,
"Спасайтесь!" скрипки, дружный рык валторн,
удава обнимающие норны,
Бетховена услышавший сурок,
жизнь -- не урок... И значит, длинный рог
для лошадей давно в порядке нормы.

Хвостатая комедия летит:
ум получает проигравший вид,
седой Везувий оседлавший чайник.
Душа не просит, сердце не кипит.
Жизнь -- не Аид... И значит, пять копыт
задумывались Богом изначально.

Кричишь "Ау!" -- откликнется паук.
Читай молитвы, очертивши круг,
не спрашивай ни ясеня, ни клёна,
куда на этот раз прибило нас?
Жизнь -- не баркас... И вряд ли восемь глаз
моргают на меня осведомлённо.

1 мая 2022 года

Бескрайний летний день, зависший на репите,
холодная трава под небом грозовым,
я это проживу, сейчас, не торопите,
я помню, что меня зовут огонь и дым,

я помню, во дворе приехавшие следом
расставили столы и носят маринад,
и женщины меж них парят в узорных пледах,
и листьями шуршат вовсю деревья над.

И я — часть суеты, но, вышедший без цели
за свой меловый круг, смотрю во все глаза
на бесконечный день, на вечную бесценность
всего того, что мне словами не сказать.

Давай перечислять: вот облако, вот ветер,
вот поезд вдалеке, верхушки нервных трав,
вот по небу во всю бегут босые дети,
плеск ястребиных крыл себе наворовав.

Как буйного жука в плен сигаретной пачки,
не спрятать в переплёт. Не отворить в тогда,
где солнце будет спать в гнезде садовой тачки
и мёрзнуть на столах дарёная еда.

Внеплановый концерт. Глухой акын.
С такой гитарой каждый пушкин сын
себя считает Карлосом Сантаной,
хотя глядится чаще Сатаной,
и чешется сказать "ну всё, не ной".
Хотя б один кивнул в ответ: "Не стану".

Вот я кивнул. Я слышу в полусне
ту музыку сашбашевскую -- мне
вживили в череп радиоприёмник.
Записываю буквами в столбцы.
Куда девать избыток виршей? Цыц!
Хотя бы раз сказал себе: "Не помню".

В акына Мандельштамом не швырнёшь.
Поэзия. Седая молодёжь.
Кругом шпионы. Лик Христа -- на знамя.
И по привычке рукоплещет зал.
Ты для кого всё это записал?
Хотя бы кто-то прошептал "Не знаю".

В суде Иосиф с Богом говорит:
"Достаточно всего лишь слышать ритм,
как волны, омывающие берег.
Одна лишь форма. Содержанья нет.
Пульсация произношенья -- свет!"
И я -- не Станиславский врать: "Не верю!"

Ответов слишком много на коан.
Рулей велосипедных океан
неторопливо обживает сушу.
Как будто активировали чип...
Господь придёт и спросит: "Отключить?"
Глаза поднимешь и мычишь: "Послушай!"

https://formasloff.ru/2022/04/30/sergej-ivkin-oktajedry/
Пдф книги "Октаэдры" для свободного доступа. Решил устроить салют в свой день рождения.

Городец
Радомире

Тягловые лошади рассудка
слышат цокот боевых коней
и вздыхают матерно "вот сука,
мало было брёвен и камней,
мало было голой жопой в реку,
и не факт, что где-то там земля,
мало нам диктата человека,
эти вот ещё гарцуют, бля".

Боевые рысаки эмоций
косят карим глазом на штабных
и хрипят сквозь зубы "вот же поцы,
каждому с оттяжкою под дых,
ничего, пока мы лижем раны,
жисть свою окончит всякий гой
где-то в поле возле Магадана
ночью с переломанной ногой".

Глупый жеребёнок супер эго
перепрыгнул пограничный ров,
огибая сюрикены снега,
мечется меж полковых костров.
Пять минут тому ворчали кони
в зарослях высокого репья.
Он один остался на иконе
без змеи, Егора и копья.

Сегодня вёдро -- завтра из ведра.
Предел желаний -- спрятаться в кастрюле.
Удобный повод -- русская хандра
не по карману: вынимаю дулю
и расплетаю пальцы -- и в июле
арбайтен унд страдайтен до утра.
Ночная мгла -- от Одра до одра.
От Беловодья пал туман до Туле.

Елене Соловьёвой

Как зовётся на луне кулик?
Для кого поёт он "цыпа-цыпа"?

Каин. Авель. Заяц. Ступа. Лик.
Порошок бессмертия рассыпан.

Вот Ли Бо. Ли Бо ушёл ко дну.
Вот Иероним Карл Фридрих фон... Пролётом.

Шпорами царапает луну.
Только пыль стоит по всем болотам.

Доброе дело накрывается Ильичом:
ты не учёл, ты не прочёл
производителя этих пчёл.
Далее -- ты ни при чём.

Можешь палить салют и строгать салат,
посттравматический переживать, как солдат.
Но за тобой не остаётся следа.
Где, победитель, крыльев твоих слюда?

Любимые книги -- персоны закрытого чатца:
без умолку чешут, реальное им не пришей.
Продолжат читаться, выёживаться, приключаться,
скакать по мозгам и когтями скрести по душе.

Дальнейшая жизнь в результате уложена в фанфик:
таких не бывает, но ясно увиден приём.
Из зеркала я сам себя посвящаю в инфанты
террибль. Я -- Врубель. Нам весело будет вдвоём.

Выживать могут только несчастные,
остальным не до этого -- им
небо синее, солнышко ясное
да родной государственный гимн.
По заветам, жующим -- недвижимость,
пьющим -- музыка, ласка -- котам.
Из ума лишь несчастные выживут.

Остальным так и мыкаться там.

Вы не помните Машеньку Жукову?
Мандарины, коньяк, холодец,
сквозь динамики сердце аукало
и не слышало прочих сердец.
Именины почившего Ящера
(Наутилус. Разденься. Клише).
Вместо нашего ненастоящего
столько прошлого вдруг неглиже.

Холод ламповый, злая косметика,
наизусть серпантином стихи.
О, конфетные наши секретики --
на интимных местах лопухи.
Ни детей, ни родителей в трауре,
ни квартиры в залоге, ни войн.
Мы друзей вычисляли по ауре,
через окна влезали домой.

Карнавал ослепительной дерзости:
на балконах скрипит такелаж.
А сейчас -- ощущение мерзости:
морок, глупость, безумие, блажь.
Только Машенька Жукова в свитере
в светомузыке через враньё.
Вы же помните? Вы это видели?
Вы тогда и влюбились в неё.

Вадиму Шарапову

Перемены всегда начинаются с приговора.
Чем вероятней петля, тем свободней ворот.
Друг не приносит виски -- зато прилетает ворон.
Вот он на бюсте Афины Паллады квохчет.

"Я нарекаю тебя Шантеклер, по-простому -- кочет.
Не убоявшийся Зла получает чего захочет.
Птичка моя, заткнись и не порть малину.
Будешь брюзжать, вообще нареку павлином".

Речь, состоящая на девяносто из мата,
синей медузой -- в белый песок страницы.
"Гамлета" пишет схимник Самсон Грамматик --
из-под пера к потолку вылетают птицы.

Стерпит бумага даже измену друга,
трель соловья и душистую гроздь сирени.
Время отливом обратно относит ругань.
Литература намывается повтореньем.