Кто и как должен принимать решения о помощи благополучателям

Есть вопрос, который я почти всегда задаю на консультациях НКО, оказывающим адресную помощь: «А как в вашей организации принимается решение о том, кому помочь?» И довольно часто слышу ответы вроде: «Решает директор», «Смотрим по ситуации», «Если случай сложный - собираемся вместе».

На первый взгляд кажется, что в этом нет проблемы. Действительно, каждая ситуация индивидуальна, и невозможно предусмотреть все жизненные обстоятельства.

Но с юридической точки зрения отсутствие понятной процедуры - это один из самых недооцененных рисков в деятельности НКО.

При этом важно понимать, что законодательство не содержит единого порядка отбора благополучателей для всех организаций. Федеральные законы «О некоммерческих организациях» и «О благотворительной деятельности и добровольчестве (волонтерстве)» определяют цели деятельности НКО, требования к использованию имущества и реализации благотворительных программ, но не отвечают на вопрос, кто именно внутри организации должен принимать решение о предоставлении помощи. А значит, эту систему организация должна выстроить самостоятельно.

Почему это имеет значение? Прежде всего потому, что любое решение о предоставлении помощи - это не только гуманитарный, но и управленческий акт. Организация распоряжается своим имуществом и денежными средствами, поэтому важно, чтобы такое решение принималось не ситуативно, а по понятным и заранее установленным правилам.

Представим простую ситуацию: в организацию поступают две похожие заявки. Одну рассматривают за несколько дней и помощь оказывается практически сразу. Вторая остается без ответа почти месяц, после чего заявителю отказывают.

Если внутри организации нет утвержденных критериев, порядка рассмотрения обращений и лица, ответственного за принятие решения, объяснить такую разницу будет крайне сложно. Даже если сотрудники действовали добросовестно, со стороны это может выглядеть как субъективность или выборочный подход.

На практике именно отсутствие прозрачной процедуры часто становится причиной конфликтов с благополучателями. Человек, получивший отказ, далеко не всегда спорит с самим решением. Гораздо чаще он не понимает, почему оно было принято и какие критерии применялись.

Когда организация может показать положение о порядке оказания помощи, критерии отбора, протокол комиссии или иные документы, разговор становится значительно более предметным.

Есть и еще один аспект: по мере роста организации увеличивается не только количество обращений, но и число сотрудников, участвующих в их рассмотрении. Если правила нигде не закреплены, каждый начинает принимать решения исходя из собственного опыта и представлений. Постепенно складывается ситуация, когда одинаковые случаи оцениваются по-разному, а единый подход фактически отсутствует.

Именно поэтому я всегда рекомендую воспринимать процедуру оказания помощи как часть системы управления организацией, а не как формальность. На мой взгляд, внутренние документы должны отвечать хотя бы на несколько базовых вопросов: кто принимает и регистрирует обращения; какие документы рассматриваются вместе с заявкой; по каким критериям оценивается возможность оказания помощи; кто принимает окончательное решение; как оно оформляется и где хранится; каким образом организация уведомляет заявителя о результате.

Если при рассмотрении заявок используются документы с персональными данными, важно также соблюдать требования Федерального закона «О персональных данных»: определить цели обработки, ограничить круг лиц, имеющих доступ к информации, установить сроки хранения документов и обеспечить их защиту.

При этом не стоит стремиться к излишней бюрократии. Не каждой организации необходима большая комиссия или сложный регламент на десятки страниц. Но понятные правила, соответствующие масштабу деятельности НКО, должны быть. Они помогают не только обеспечить единообразный подход к рассмотрению обращений, но и защищают саму организацию, ее сотрудников и руководителя от претензий и конфликтов.

Ответственность директора НКО: за что реально привлекают

Иногда кажется, что директора НКО боятся ответственности гораздо больше, чем она им действительно грозит.

Наверное, потому что в новостях регулярно появляются истории про штрафы, проверки, уголовные дела, субсидиарную ответственность... И постепенно складывается ощущение, что руководитель отвечает буквально за все.

Но если открыть судебную практику, картина оказывается немного другой. Суды редко исходят из логики: «раз ты директор - значит виноват». Наоборот, они пытаются ответить на вполне конкретный вопрос: «действовал ли руководитель добросовестно и разумно в интересах организации?». Именно этот подход закреплен в статье 53.1 Гражданского кодекса РФ.

Поэтому в большинстве случаев директора привлекают не потому, что в организации что-то пошло не так. А потому что можно установить связь между его действиями (или бездействием) и наступившими последствиями.

Чаще всего такие дела возникают уже после конфликта: сменился директор, поссорились учредители, началась проверка. И то, что несколько лет казалось обычной рабочей практикой, вдруг становится предметом судебного разбирательства.

Например, руководитель заключал сделки, которые явно не отвечали интересам организации. Или расходовал деньги без достаточных оснований. Или принимал решения, которые сложно объяснить с точки зрения целей НКО. В таких случаях суды нередко взыскивают с директора убытки, причиненные организации.

Но гораздо интереснее другое: во многих спорах вообще нет какой-то одной большой ошибки, есть десятки маленьких.
❌ Не оформили решение коллегиального органа.
❌ Не сохранили документы.
❌ Не передали дела новому директору.
❌ Не организовали хранение бухгалтерских документов.
❌ Не закрепили внутренние процедуры.

Каждый такой эпизод по отдельности редко выглядит критичным. Но когда суд начинает восстанавливать картину происходившего, именно из этих мелочей складывается ответ на вопрос: насколько добросовестно руководитель исполнял свои обязанности.

Отдельная история - административная ответственность. Иногда руководители говорят: «Этим занимался бухгалтер», «За персональные данные отвечал специалист», «Документы готовил юрист». Это действительно распределяет работу внутри организации. Но далеко не всегда освобождает директора от ответственности.

Во многих составах административных правонарушений субъектом является именно должностное лицо. И если организация не исполнила требования законодательства - будь то трудовое законодательство, законодательство о персональных данных, бухгалтерском учете или иные обязательные требования, - отвечать может именно руководитель.

Еще одна тема, которая вызывает много вопросов, - субсидиарная ответственность. Для большинства НКО это не повседневная история, как для коммерческих организаций. Но это не значит, что такого риска не существует вовсе. Если руководитель своими действиями довел организацию до невозможности исполнить обязательства или не выполнил предусмотренные законом обязанности в рамках процедуры банкротства, вопрос о его личной ответственности вполне может стать предметом рассмотрения суда.

Но, если честно, после нескольких лет работы с НКО я все чаще прихожу к одной мысли: почти ни одно дело не начинается с грубого нарушения, оно начинается с фразы: «Потом оформим». А потом проходит три года. И выясняется, что никто уже не помнит, почему было принято то или иное решение, где находятся документы и кто вообще должен был этим заниматься.

Наверное, именно поэтому я никогда не воспринимаю юридические документы как защиту на случай суда. Суд - это уже финал истории. Гораздо важнее сделать так, чтобы до него просто не дошло.

Когда решения оформляются вовремя, полномочия распределены, документы хранятся в порядке, а процессы действительно работают, у директора появляется самое главное - возможность объяснить каждое свое решение.

Потому что ответственность директора - это редко история про один неправильно подписанный документ. Чаще всего это история про систему, которую годами либо строили, либо откладывали на потом.

Мне кажется, что в профессии юриста есть один очень устойчивый миф. Что нас ценят за то, сколько законов мы знаем, насколько быстро можем найти нужную статью или сослаться на судебную практику. И, наверное, в начале карьеры я тоже так думала. Казалось, чем больше знаешь, тем лучше специалист.

Но чем дольше я работаю, тем чаще замечаю, что после консультаций клиенты почти никогда не благодарят за знание закона. Я вообще не помню случая, чтобы кто-то сказал: «Спасибо, вы прекрасно знаете Гражданский кодекс». Зато регулярно слышу совсем другие слова: «Мне стало спокойнее», «Теперь я понимаю, что делать», «Я думал, все намного хуже», «Хорошо, что мы поговорили сейчас». И каждый раз ловлю себя на мысли, что именно в этих фразах и есть настоящая ценность нашей работы.

Люди редко приходят к юристу просто за информацией. Обычно они приходят с тревогой. Неважно, руководитель это НКО, предприниматель или представитель компании. За вопросом «можно ли так сделать?» почти всегда стоит что-то большее. Страх ошибиться. Опасение, что уже допущена ошибка. Ответственность перед командой, партнерами, благополучателями, грантодателями. Желание сделать все правильно и отсутствие понимания, с чего начать.

Мне кажется, сегодня знание закона уже перестало быть главным конкурентным преимуществом. Закон можно открыть за несколько секунд. Судебную практику - найти. Искусственный интеллект можно попросить собрать подборку норм или судебных актов (не рекомендую этим злоупотреблять, ИИ все еще плохой юрист). Но все это не заменяет умение увидеть ситуацию целиком, понять, чего на самом деле хочет заказчик, задать правильные вопросы и предложить решение, которое будет работать не только на бумаге, но и в жизни.

Наверное, именно поэтому я никогда не стремилась быть юристом, который производит впечатление количеством цитат из законодательства. Мне гораздо важнее, чтобы после разговора со мной человек перестал чувствовать хаос. Чтобы у него появился понятный план действий. Чтобы вместо тревоги возникло ощущение: «Теперь я понимаю, что делать дальше».

И если честно, мне кажется, именно за этим люди и приходят к юристам. Не за статьями законов. За уверенностью, что рядом есть человек, который спокойно разберется в ситуации, честно скажет о рисках и поможет найти решение. И именно такое доверие всегда было и остается самой большой профессиональной ценностью.

Кажется, одна из самых недооцененных частей любого пожертвования - это назначение платежа.

Многие относятся к нему формально. Какая разница, что написал жертвователь? Деньги же все равно поступят на счет.

На практике все немного сложнее. Для банка назначение платежа - это один из элементов, который помогает понять экономический смысл операции. Само по себе одно неудачное слово, конечно, не приведет к блокировке счета. Но в совокупности с другими обстоятельствами именно назначение платежа может стать причиной дополнительных вопросов.

Именно поэтому организациям, которые регулярно привлекают пожертвования, важно обращать внимание не только на договоры и публичную оферту, но и на то, какие формулировки используют доноры.

Все банки обязаны применять требования Федерального закона «О противодействии легализации (отмыванию) доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма». При этом кредитная организация оценивает операции не по одному признаку, а в совокупности: характер деятельности клиента, регулярность поступлений, документы, которые подтверждают операции, и, в том числе, назначение платежа.

🖊 Какие формулировки чаще всего вызывают вопросы?
Например, если физическое лицо переводит деньги с назначением «оплата услуг», «по договору», «за работу», «за товар», «возврат долга», а организация при этом является благотворительным фондом или иной НКО, осуществляющей сбор пожертвований. Для банка возникает вполне закономерный вопрос: если это пожертвование, почему оно выглядит как коммерческий платеж?

Другая распространенная ситуация - слишком общие формулировки. «Перевод», «помощь», «на доброе дело», «личный перевод». Они не всегда являются проблемой сами по себе, но и не помогают идентифицировать экономический смысл операции.

Отдельного внимания заслуживают массовые сборы через социальные сети. Иногда люди переводят деньги, указывая в назначении платежа: «на лечение Маши», «для приюта», «котикам», «на операцию собаке», хотя официальный сбор ведет организация в рамках благотворительной программы с конкретным названием. С точки зрения банка гораздо понятнее выглядит назначение, которое соотносится с документами организации: «Благотворительное пожертвование на уставную деятельность», «Пожертвование на программу "..."», «Добровольное пожертвование».

Конечно, невозможно обязать каждого жертвователя использовать нужную формулировку. Но можно значительно снизить риски.

Например, размещать рекомендуемое назначение платежа рядом с банковскими реквизитами, использовать единые формулировки на сайте, в платежных формах и в публичной оферте, а также следить за тем, чтобы описание благотворительных программ совпадало с тем, как они называются в документах организации.

Еще один важный момент, о котором часто забывают. Если банк все-таки запросил пояснения по операциям, это еще не означает, что организация нарушила закон или счет будет заблокирован. Как правило, речь идет о реализации банком обязанностей по финансовому мониторингу. И чем быстрее организация сможет подтвердить законность поступлений - уставом, благотворительными программами, публичной офертой, внутренними документами, - тем проще пройдет такая проверка.

Мне кажется, здесь хорошо работает простое правило: назначение платежа - это не техническая мелочь и не формальность. Это часть общей юридической конструкции сбора пожертвований. И чем последовательнее она выстроена - от страницы на сайте до текста публичной оферты и формулировки в банковском переводе, - тем меньше вероятность, что у банка возникнут лишние вопросы.

Именно поэтому юридическая работа с пожертвованиями редко ограничивается подготовкой одного документа. Она начинается гораздо раньше - с того, как организация выстраивает весь процесс сбора средств.

Почему НКО начали чаще пересобирать уставы?

За последний год я все чаще слышу одну и ту же фразу: «Мы хотим пересобрать устав». Не внести точечные изменения. Именно пересобрать документ практически с нуля. И что интересно - далеко не всегда причиной становятся изменения законодательства.

Если посмотреть на Федеральный закон «О некоммерческих организациях», Гражданский кодекс РФ и иные применимые законы, нельзя сказать, что за последние годы произошла какая-то революция, из-за которой все старые уставы перестали работать. Но практика действительно изменилась. И дело, как мне кажется, сразу в нескольких причинах.

🖊 Во-первых, изменился подход контролирующих органов и банков.
Минюст внимательно оценивает соответствие положений устава требованиям законодательства в ходе контрольных мероприятий. ФНС анализирует устав, когда возникает вопрос о соответствии деятельности организации заявленным целям. Банки, исполняя требования законодательства о противодействии легализации доходов (115-ФЗ), все чаще запрашивают устав и изучают его уже не формально.
Сам по себе «старый» устав не является проблемой. Но если его положения не соответствуют тому, как организация работает сегодня, содержат внутренние противоречия или не позволяют однозначно ответить на вопросы проверяющих и банка, это почти всегда приводит к дополнительным запросам, а иногда - к необходимости срочно вносить изменения в самый неподходящий момент.

🖊 Во-вторых, изменился подход крупных доноров.
Жертвователи, реализующие корпоративные благотворительные программы, грантодающие организации все чаще проводят полноценную проверку потенциальных партнеров. И устав в этой проверке - один из первых документов.
Причем читают его очень внимательно. Смотрят, соответствуют ли заявленные проекты целям деятельности организации, достаточно ли широко (но в то же время четко) сформулирован предмет деятельности, может ли организация реализовать конкретный проект без риска выйти за пределы своих уставных целей, есть ли необходимые органы управления и понятный порядок принятия решений.

🖊 Есть и третья причина.
Сами НКО стали иначе относиться к своим документам. Наверное, еще несколько лет назад многие воспринимали устав как документ «для Минюста». Его нужно было зарегистрировать, положить в папку и больше не открывать.
Сейчас отношение постепенно меняется. Руководители понимают, что устав - это не просто документ для регистрации юридического лица. Это документ, который определяет, как организация принимает решения, кто за что отвечает, какие проекты может реализовывать, как распределяются полномочия и какие ограничения существуют внутри самой организации.

Именно поэтому сегодня мы все чаще не исправляем отдельные пункты. Мы задаем совсем другие вопросы.
📎 Удобно ли организации жить с этим уставом?
📎 Соответствует ли он тому, как она работает сейчас?
📎 Не мешает ли запускать новые проекты?
📎 Не создает ли лишних рисков?

Наверное, именно это и есть главное изменение последних лет. Устав перестал быть документом «для галочки», он постепенно становится рабочим инструментом.

И если организация за последние годы заметно выросла, начала привлекать крупные пожертвования, участвовать в конкурсах грантов или запускать новые направления деятельности, то очень часто оказывается, что дело уже не в необходимости зарегистрировать очередные изменения.

Дело в том, что организация выросла из своего старого устава.

И, как показывает практика, это совсем неплохая причина открыть его заново.

Недавно ко мне обратился руководитель благотворительного фонда с запросом: «Нам нужно внести несколько изменений в устав».

Честно говоря, такие запросы почти всегда звучат именно так. Но уже после первого разговора стало понятно, что проблема совсем не в нескольких пунктах.

Фонд был зарегистрирован несколько лет назад. За это время появились новые программы, партнерские проекты, изменились внутренние процессы. А устав менялся только точечно - каждый раз под новую задачу.

В какой-то момент документ перестал быть единой системой. Он не противоречил законодательству, но уже не отражал то, как организация работает на самом деле.

Поэтому вместо очередных правок мы начали с другого вопроса: «как сегодня живет фонд?».

Разобрали, какие проекты реализует организация, какие планирует запускать, как принимаются решения, соответствует ли предмет деятельности реальной работе фонда.

И только после этого начали писать новую редакцию устава. Не потому, что так требует закон, а потому, что организация выросла из своего старого документа.

В результате удалось не только актуализировать цели и предмет деятельности, но и убрать внутренние противоречия, логично распределить полномочия органов управления и предусмотреть возможность развивать новые проекты без необходимости возвращаться к изменениям в устав при каждом новом направлении работы.

Когда мы обсуждали итоговую редакцию, руководитель сказал фразу, которая, как мне кажется, очень точно объясняет смысл этой работы: «Кажется, что это документ про нашу организацию, а не для Минюста».

Именно поэтому я все чаще предлагаю не «подправить пару пунктов», а сначала ответить на простой вопрос: «соответствует ли устав тому, как организация работает сегодня?».

Очень часто оказывается, что за несколько лет изменилась не только практика, но и сама организация. А значит, выросла и потребность в новом уставе.

Когда фандрайзинг превращается в предпринимательскую деятельность

Юристу важно не только зачем организация привлекает деньги, но и как она это делает. Потому что между благотворительным фандрайзингом и предпринимательской деятельностью есть граница. И иногда НКО пересекают ее, даже не замечая.

Сразу оговорюсь: само по себе получение дохода не запрещено некоммерческим организациям. Более того, Федеральный закон «О некоммерческих организациях» прямо предусматривает, что НКО могут осуществлять приносящую доход деятельность, если это предусмотрено их уставом и служит достижению целей, ради которых организация создана. Но именно здесь и начинаются нюансы.

Например, организация регулярно проводит благотворительные мероприятия. Формально они называются «благотворительными вечерами», но попасть на них можно только после покупки билета по фиксированной цене.

Или фонд предлагает компаниям «пожертвование» в обмен на обязательное размещение логотипа, рекламу в социальных сетях, выступление со сцены и гарантированные публикации в СМИ.

Или НКО продает сувенирную продукцию, но позиционирует любую оплату как пожертвование.

Во всех этих случаях возникает вопрос: действительно ли речь идет о благотворительности?

С точки зрения закона пожертвование - это разновидность дарения (статья 582 Гражданского кодекса РФ). Его ключевой признак - безвозмездность. Жертвователь передает имущество добровольно и не получает встречного предоставления.

Если же организация фактически обязуется оказать определенные услуги, разместить рекламу, предоставить доступ к мероприятию или выполнить иные действия в интересах плательщика, отношения могут быть квалифицированы уже не как пожертвование, а как возмездный договор.

И это меняет очень многое.
📎 Во-первых, возникают налоговые последствия.
📎 Во-вторых, меняется характер бухгалтерского учета.
📎 В-третьих, к таким отношениям уже применяются нормы о договорах возмездного оказания услуг, рекламы, иных гражданско-правовых конструкциях.

Еще одна распространенная ситуация - акции по принципу «часть стоимости товара перечисляется на благотворительность».

Если юридическая модель выстроена неверно, компания и НКО могут по-разному понимать характер платежей. Для бизнеса это может быть рекламный договор, для НКО - пожертвование. А с точки зрения права эти конструкции имеют разные последствия и требуют разного оформления.

Поэтому название договора само по себе не имеет решающего значения. Контролирующие органы и суды оценивают прежде всего реальное содержание отношений, а не заголовок документа.

Именно поэтому перед запуском новой фандрайзинговой механики я всегда советую задать несколько вопросов:
✔️ Есть ли встречное обязательство перед тем, кто перечисляет деньги?
✔️ Получает ли партнер рекламный или иной коммерческий эффект, который организация обязалась обеспечить?
✔️ Соответствует ли выбранная модель уставу НКО?
✔️ Правильно ли оформлены договоры и отражены поступления в учете?

Сам по себе современный фандрайзинг становится все более разнообразным: совместные акции с бизнесом, маркетплейсы, мерч, благотворительные события, цифровые сервисы. И это нормально. Закон не запрещает использовать такие инструменты.

Но чем сложнее модель привлечения средств, тем важнее правильно определить ее правовую природу. Иногда одна неверно выбранная конструкция договора способно создать больше рисков, чем вся фандрайзинговая кампания.

На мой взгляд, хороший юридический вопрос в фандрайзинге звучит не так: «Можно ли так сделать?», а так: «Как оформить это так, чтобы выбранная модель действительно соответствовала тому, что происходит на практике?»

Именно в этом обычно и проходит граница между устойчивым фандрайзингом и юридическими проблемами.

Внеплановый личный пост. Просто потому, что послезавтра уже август, а мне захотелось ненадолго отвлечься от законов, судебной практики и документов и поговорить о том, что, кажется, сейчас чувствуют многие.

Каждое лето ловлю себя на одной и той же мысли. Вроде бы световой день длиннее, солнца больше, вокруг все располагает к активности. Но работать становится сложнее. Не потому, что не хочется. Просто хочется, чтобы жизнь была чуть шире, чем календарь встреч и список задач.

Хочется утром выпить кофе не на бегу. Вечером - успеть на прогулку, пока еще светло. На выходных - не открывать ноутбук первым делом.

При этом работа никуда не исчезает. Да и не должна. Я по-прежнему готовлю документы, консультирую, пишу статьи, отвечаю на письма, соблюдаю сроки. Мои заказчики не остаются без поддержки только потому, что за окном июль.

Но я перестала считать, что любовь к профессии измеряется количеством часов за компьютером.

Мне кажется, гораздо важнее другое: делать свою работу качественно, быть надежным специалистом и при этом оставлять в жизни место для самой жизни.

Парадоксально, но именно летом это ощущается особенно остро. Когда после рабочего дня можно не переключаться сразу на следующий проект, а выйти на улицу, почувствовать теплый вечер, встретиться с близкими или просто посидеть где-нибудь с книгой или без нее.

И знаете, именно в такие моменты часто приходят самые хорошие идеи. Те, которые не появляются между двумя созвонами или в очередном письме с пометкой «срочно».

Наверное, поэтому я люблю лето. Не потому, что работаю меньше - этого как раз обычно не происходит. А потому, что оно каждый год напоминает простую вещь: можно любить свое дело, ответственно относиться к своей работе, держать слово перед заказчиками и при этом не забывать жить.

А август... Пусть будет спокойным. Хотя бы настолько, чтобы иногда успевать замечать летние вечера, пока они еще с нами.

Каждый месяц я готовлю для Агентства социальной информации обзор самых важных правовых изменений для НКО. Для меня это уже стало хорошей традицией: не просто собрать новости, а разобраться, что действительно изменилось, что пока остается инициативой и на что руководителям и командам организаций стоит обратить внимание уже сейчас.

Вышел обзор за июль.

В этот раз говорим о том, что происходит на стыке права, технологий и развития некоммерческого сектора:
📎 новый порядок обязательного аудита благотворительных фондов;
📎 регулирование искусственного интеллекта;
📎 изменения, связанные с цифровыми валютами;
📎 новые меры поддержки молодежных и детских НКО;
📎 первое судебное дело об использовании нейросети сотрудником;
📎 изменения в публикации отчетов НКО на сайте Минюста;
📎 планы государства по развитию благотворительности и добровольчества.

Надеюсь, обзор поможет вам не тратить время на поиск информации в десятках источников, а за 10–15 минут понять, какие изменения уже работают и какие могут повлиять на деятельность НКО в ближайшем будущем.

Буду рада, если материал окажется полезным. Обзор - ниже 👇

Правовые итоги июля для НКО: аудит фондов, искусственный интеллект, криптовалюта и новые меры государственной поддержки

Мария Бойко, специалист по юридическому сопровождению НКО, рассказывает о главных правовых итогах июля для некоммерческого сектора.

Фото: magnific.com

Что изменилось в правилах обязательного аудита благотворительных фондов

С июля 2026 года изменились правила проведения обязательного аудита для благотворительных фондов. Теперь небольшие фонды смогут отказаться от обязательной ежегодной аудиторской проверки, если соответствуют новым критериям, установленным законом.

На первый взгляд может показаться, что речь идет исключительно об экономии средств. Но на самом деле изменения гораздо интереснее: законодатель впервые за долгое время сделал шаг в сторону более дифференцированного регулирования НКО, признав, что требования к небольшому региональному фонду и крупной федеральной благотворительной организации не всегда должны быть одинаковыми.

🖊 Что изменилось?
Федеральным законом были внесены изменения в законодательство, регулирующее деятельность благотворительных фондов. Теперь обязательный аудит не проводится, если годовой доход фонда не превышает 5 млн рублей. Ранее этот порог составлял 3 млн рублей.

Для многих региональных организаций это действительно существенная мера поддержки. Стоимость аудита нередко сопоставима с расходами на отдельный проект или несколько месяцев работы специалиста. Поэтому повышение порога - это не просто изменение цифры в законе, а возможность более рационально использовать ограниченные ресурсы.

Но здесь важно не сделать распространенную ошибку - повышение порога доходов не означает, что аудит больше никому не нужен.

Во-первых, речь идет только об обязательном аудите по специальной норме, регулирующей деятельность благотворительных фондов. В отдельных случаях обязанность пройти аудит может возникать и по другим основаниям, предусмотренным законодательством. Например, если фонд соответствует критериям обязательного аудита, установленным Федеральным законом «Об аудиторской деятельности», или если проведение аудита предусмотрено условиями предоставления гранта, соглашением с донором либо внутренними документами самой организации.

Во-вторых, отсутствие обязанности проводить аудит не освобождает фонд от обязанности вести бухгалтерский учет, составлять бухгалтерскую (финансовую) отчетность, соблюдать требования налогового законодательства, законодательства о некоммерческих организациях и представлять отчетность в Минюст России.

Иногда можно услышать: «Раз аудит больше не обязателен, значит, проверять нас никто не будет». Это опасное заблуждение. Аудит и государственный контроль - разные вещи.

Минюст по-прежнему контролирует соблюдение законодательства о некоммерческих организациях. Налоговые органы продолжают проверять исполнение налоговых обязанностей. Банк вправе запросить документы в рамках законодательства о противодействии легализации доходов, полученных преступным путем, и финансированию терроризма. Доноры могут проводить собственные проверки использования предоставленных средств.

Поэтому отсутствие аудиторского заключения вовсе не означает снижение требований к прозрачности деятельности фонда.

Есть и еще один практический момент. Я бы не рекомендовала воспринимать аудит исключительно как обязанность, навязанную законом. Для многих организаций независимая проверка - это возможность вовремя обнаружить ошибки в бухгалтерском учете, внутреннем документообороте или оформлении целевого финансирования до того, как они станут предметом вопросов со стороны контролирующих органов или партнеров.

Если фонд быстро развивается, получает несколько источников финансирования, работает с грантами, пожертвованиями бизнеса и частных лиц, добровольный аудит может оказаться полезной инвестицией в устойчивость организации.

На мой взгляд, главный вывод из этих изменений такой: законодатель снизил финансовую нагрузку на небольшие благотворительные фонды, но не снизил требования к качеству управления.

Поэтому вопрос сегодня звучит так: «Нужен ли аудит именно вашей организации, чтобы минимизировать риски и сохранить доверие доноров, партнеров и государства?»

И очень часто ответ на этот вопрос оказывается положительным, даже если закон больше не обязывает проводить аудиторскую проверку каждый год.

ИИ уже используют все. Почему именно НКО рискуют нарушить закон о персональных данных первыми?

Последние несколько месяцев я все чаще слышу одну и ту же фразу: «Мы просто загрузили документы в ИИ, чтобы он помог написать ответ», «Сделали в ИИ саммари по заявкам благополучателей» и т.д.

Чаще всего это делается не из желания нарушить закон, а чтобы сэкономить время. Но именно НКО сегодня оказываются в зоне повышенного риска.

Почему? Потому что они работают с одной из самых чувствительных категорий информации: персональными данными благополучателей, волонтеров, сотрудников, жертвователей и партнеров. Причем нередко речь идет не просто о фамилии и номере телефона.

В заявках на помощь могут содержаться паспортные данные, сведения о состоянии здоровья, инвалидности, доходах семьи, составе семьи, медицинские документы, заключения врачей, реквизиты банковских счетов и множество другой информации.

И все это очень хочется «скормить» нейросети, чтобы она быстрее подготовила письмо, отчет, публикацию или аналитическую справку. Но здесь начинается юридическая часть.

Федеральный закон «О персональных данных» требует, чтобы обработка персональных данных осуществлялась для конкретных, заранее определенных целей и только теми способами, которые соответствуют этим целям. Оператор персональных данных обязан обеспечивать их безопасность и не допускать неправомерного распространения.

Если сотрудник копирует заявку благополучателя целиком и вставляет ее в сторонний сервис искусственного интеллекта, возникает сразу несколько вопросов.

Во-первых, является ли использование внешней нейросети способом обработки персональных данных, который предусмотрен внутренними документами организации?
Во-вторых, на каком основании данные передаются стороннему сервису?
В-третьих, где физически обрабатывается информация и кто получает к ней доступ?

На эти вопросы далеко не всегда можно дать однозначный ответ. Особенно если сотрудники регистрируются с личных аккаунтов или вообще не согласовывают применение ИИ внутри организации.

При этом распространено заблуждение, что достаточно убрать фамилию - и документ становится безопасным. Это не совсем так.

Обезличивание персональных данных - это не простое удаление имени. Согласно требованиям российского законодательства, после обработки должна исключаться возможность определить конкретного человека без использования дополнительной информации.

Если в тексте остались возраст, редкое заболевание, небольшой населенный пункт, семейные обстоятельства и описание жизненной ситуации, человека нередко можно идентифицировать даже без указания фамилии.

Например, фраза: «Девочка 9 лет из поселка N с редким генетическим заболеванием, воспитывается бабушкой после смерти родителей» - уже может позволить установить, о ком идет речь.

Поэтому формальное удаление Ф.И.О. далеко не всегда означает, что персональные данные действительно обезличены.

Отдельное внимание стоит уделить специальным категориям персональных данных, перечисленным в статье 10 Закона № 152-ФЗ. Это сведения о состоянии здоровья, инвалидности и другие данные, с которыми большинство некоммерческих организаций работают практически ежедневно. Их обработка требует соблюдения дополнительных условий, а небрежное обращение с такими сведениями может повлечь значительно более серьезные последствия.

🖊 Что можно сделать уже сейчас?
На мой взгляд, каждой НКО стоит ответить хотя бы на несколько практических вопросов:
1⃣ Есть ли в организации правила использования нейросетей?
2⃣ Понимают ли сотрудники, какие документы запрещено загружать во внешние сервисы?
3⃣ Какие данные обязательно должны быть обезличены перед использованием ИИ?
4⃣ Разрешено ли использовать личные аккаунты в нейросетях для рабочих задач?
5⃣ Кто принимает решение о применении искусственного интеллекта при работе с документами организации?
Эти вопросы уже перестали быть теоретическими.

Искусственный интеллект действительно помогает работать быстрее. Но чем ценнее информация, с которой работает организация, тем важнее сначала определить юридические границы его применения, а уже потом нажимать кнопку «Отправить».