второй день слушаю оксиминога меня уже не спасти

Судьба моя была запутанна и страшна. Теперь она приводит меня к молчанию, а для писателя это равносильно смерти.

1930 год, 21 февраля
38 лет

Город, к тебе сегодня пишу псалмы,
К твоей грязи, гнёту и людям,
Ведь сегодня с тобой на «ты»,
Но и тебе я не очень нужен.

Но зато мне нужны проспекты,
Вся искра межбульварных затей,
Мне не нужно сейчас «с кем-то»,
Чтобы вот там докурить последнюю.

И не нужно искать кого-то,
Чтобы тебя потрогать за улицы,
У меня есть сегодня ты, город,
И пачка Мальборо в старой куртке.

Тяжёлый отпечаток капитализма на моей судьбе это когда тебе снятся переводы крупных сумм на карту, а утром ты проверяешь её и там всего 10р

ребята давайте дружить
steamcommunity.com/id/stthreezer/

Разводы, бездетность и аборты - плохо. Все запомнили?
https://t.me/ru2ch/73567

The father works for the FBI. Today I was called to an urgent meeting. Came back late and didn't explain anything. He only told me to pack my things and run to the grocery store for two weeks. Now we are going somewhere far away from the city. I don't know what's going on, but I think it's started...

наконец-то дописал #игроревью о гостраннере
большие простыни текста теперь будут на телетайпе, читать их из телеги удобнее чем в самой телеге, а мне их удобнее оформлять и иллюстрировать.
первому нашедшему шутку про говно отправлю скамейку и дикпик
приятного чтения!
https://teletype.in/@st3zer/ghostrunner

Голубой адреналин без сахара вкусно прям ваще

Spotify | Other

У русского репа все плохо и это хорошо

Spotify | Other

Spotify | Other

Тайлер

Дёрден < The Creator

В жизни мужчины два этапа взросления:
1. Начинают появляться волосы на лице
2. Он цепляет футболку Burzum

Говорят, мол, рэп — музыка пиздлявых. Но только не рэп Димы Шока. Вот, что он читал более 10 лет назад:

Мой рэп — это дегенеративное искусство
Мы с вашим партийным курсом не согласны
Лучше быть за СПИД, наркотики и пидарастов!

Слова не разошлись с делом — вчера Шок появился в программе больного спидом гея и наркомана Антона Красовского и весьма мило с ним побеседовал.

Смотреть на Шока неловко. Потеет, ерзает, хочет понравится умному дяде. Умный дядя позвал в передачу. Обратил внимание. Ну и что, что опять спрашивают про Оксимирона. Эта горькая пилюля столь привычна, что почти перестала быть унизительной. Можно потерпеть… Ради экстаза прямого эфира. Красивой студии. Ради умных глаз, не без любопытства обращенных к тебе.

Увы, уже не Собчак. А только ее бывший сотрудник, ныне карманная собачка Симоньян, что служит даже не клоуном у пидарасов, а младшим пидор-клоуном у старших клоунов, которые у пидорасов. И все же для откатавшего изнурительный тур по кальянным и барам Сибири, измученного пустыми залами и дешевыми гостиницами 40-летнего еврея с немецким паспортом этот пидор-клоун Красовский — Белый человек. Тот, у кого связи. Тот, у кого статус. Тот, у кого двери в кабинеты. Все, чего у Шокка никогда не было, о чем он может только мечтать. И потому Дима говорит с плохо скрываемым старанием. Споро молотит языком, скачет с темы на тему, сыпет вычитанными тут и там именами, от волнения все конечно путая, но главное не останавливаться. Остановка смерти подобна — змеиный взгляд Белого человека пронзит твое нутро и обнаружит отнюдь не модного художника, московского богемщика, а казахского гопника-недоучку, брошенного матерью. «Мне никогда не снился Оксимирон» — обнажая клыки смеется Шок. «Моя подушка мокра от слез» — выдают его собачьи глаза.

Что до пидор-клоуна... Этот спектакль ему, конечно, ох как по нутру. Ведь Шок младше Антона на каких-то пять лет. Ничтожная разница в возрасте, но пропасть — в статусе. Образование. Деньги. Доступ в кабинеты. Харизма нациста-серфингиста, оседлавшего волну истории. У Антона всё, у собеседника ничего. И потому Антон сегодня так шикарен в своем дорогом сером пиджаке, так небрежен в своей привычной позе нога на ногу, и особенно игриво демонстрирует свои носки, нагло торчащие из-под брюк. Он хихикает, постреливает пьяными глазенками, брезгливо-любопытно разглядывает ерзающего гостя, которого может развернуть раком буквально парой небрежных фраз. Но, но! На то он и несет бремя Белых, что великодушен и не станет гнобить бедолагу за просто так. Конечно, великодушие Антона имеет известные пределы. И потому он будет спрашивать об Оксимироне столько, сколько захочет. Делать вид, что Шок чем-то интересен сам по себе — как минимум утомительно. А делать вид, что кто-то кроме Антона может быть интересен в принципе — этим Красовский занят каждый день, это его работа. Но не для того, чтобы Антон работал, в студию был вызван малоизвестный и бесправный рэппер-мигрант. Как все, кого привык вызывать Антон, Шок предназначен для утех изнывающего эго престарелого пидор-клоуна. От него пахнет дорогим коньяком (позволил в гримерке больше обычного, потому что может), он расстегнул пуговицу на рубашке, обнажив аккуратную татуировку на груди (потому что может). Неотразим, остроумен, блестящ. А Шок — декорация. Увы, весьма посредственная, сравнить хоть зубы — жемчужные у Антона и кривоватые с налетом у немецкого гастарбайтера. Да, и не такое приходится терпеть на работе у армян. Но все-таки приятно — они ведь почти ровесники. Но какая пропасть в статусе…