«Авиатор» Евгений Водолазкин
Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».
Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.
А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.
Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.
Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.
Иронично, что прочитать роман я решила к выходу фильма; фильм не посмотрела и уже не уверена, что стоит; роман читала мучительно долго, и… ну тоже есть вопросики. Герой «Авиатора» Иннокентий Платонов приходит в себя в больнице, ничего о себе не помнит и по совету врача начинает вести дневник. Сначала он описывает больничный быт и своего врача Гейгера, потом начинает вспоминать детство в 1910-х годах, потом замечает, что быт не очень соответствует его воспоминаниям. Выясняется, что в 1930-х в рамках эксперимента, проводимого на заключенных Соловецкого лагеря, Платонов был заморожен и забыт, а в 1999 году Гейгер обнаружил старую лабораторию, но из всех размороженных выжил только один. Платонов, уже обогащенный этим знанием, продолжает вести дневник, потом втягивает в это внучку своей дореволюционной возлюбленной Настю и доктора Гейгера – этот дневник и является романом «Авиатор».
Для меня роман отчетливо распался на две части, и вовсе не так, как поделил его Водолазкин, – моя первая часть меньше. В ней Платонов ничего о себе не знает, изучает свежим взглядом мир вокруг и иногда вспоминает обрывки прошлого: как пили чай на даче, как встречали отца на станции, как запускали с кузеном воздушных змеев, как бабушка читала ему, простуженному, «Робинзона Крузо», как он мечтал стать брандмейстером или авиатором, потому что ему очень нравились эти слова. Это исследование памяти романтично и поэтично: герой пытается разобраться, как воспоминания складываются из запахов и звуков, случайных фраз, разрозненных образов. И правда совсем не хочется считать это все просто «комбинацией нейронов», как предлагает сухой и рациональный Гейгер.
А потом память возвращается, Платонов выходит из больницы в «большой мир» и вспоминает, как, собственно, он попал на Соловки (по оговору), что там с ним было (ничего хорошего) и как он оказался в числе замороженных. Парадоксальным образом с увеличением плотности и динамики событий становится потрясающе скучно. Можно, конечно, списать это на тяжесть лагерных воспоминаний героя, но тут важнее, что у Водолазкина есть дурная привычка всякую мысль разжевывать, а с утроением количества рассказчиков это становится почти невыносимым: они натурально проговаривают одно и то же по три раза с минимальными вариациями.
Водолазкин пишет, вроде, по-умному, с символами, но в символизм тычет носом, чтобы он точно не остался незамеченным. У Платонова в доме стояла статуэтка Фемиды, у которой сломались весы и остался только меч. Запомнили? Весов нет, только меч. Лагерь не какой-нибудь, а именно Соловецкий, на месте важнейшего монастыря. Эксперимент по заморозке назывался «ЛАЗАРЬ» – такое даже в «Докторе Кто» уже было. Героиню зовут Анастасией – нам заботливо пояснят, что имя это означает «воскресшая» и, «может быть, это не случайно». Удивительно, как Водолазкин не прокомментировал, что «Иннокентий» означает «невинный», что создает трогательный контраст с искренней, очень в духе Достоевского, уверенностью героя, что невиновных людей не бывает и всякое наказание закономерно, даже если человек не до конца понимает, за что оно.
Не вспомнить Достоевского невозможно: для современного светского писателя Водолазкин поразительно религиозен, и эту свою черту он передает не только воскресшему герою родом из царской России, но и, внезапно, студентке конца 1990-х. Сухой и рациональный Гейгер держится из последних сил, но выходит плохо: сложно оставаться на стороне чистого разума, когда сталкиваешься с непознанным. Но если для Достоевского существование Бога было аксиомой, то для Водолазкина это скорее теорема, которую он с угнетающей настойчивостью кому-то доказывает. Вероятно, издержки безбожного времени.
❤7🔥3
И именно время становится одним из главных антагонистов: турбулентное начало XX века принесло герою слишком много потерь и страданий, в конце века, тоже довольно хаотичном, он никак не может найти свое место, болезненно ощущает непрожитую жизнь. Неумолимая и безразличная к чаяниям отдельного человека хронология, история, подавляет, а единственным спасением становятся те самые лоскутные воспоминания: самовар на веранде и читаемый во время болезни «Робинзон Крузо», тоже весьма символично оторванный от внешнего мира. В раю, предполагает Платонов-Водолазкин, времени нет, поэтому и дневниковые записи постепенно лишаются датировки и авторства, как бы растворяются в вечности.
Неплохая повесть могла бы из этого романа получиться, наверное.
🏝
#БеспорядочнаяРецензия
Неплохая повесть могла бы из этого романа получиться, наверное.
🏝
Главное – не переоценивать событий как таковых. Я думаю, они не являются чем-то внутренне присущим человеку. Это ведь не душа, которая определяет личность и при жизни неотделима от тела. В событиях нет неотделимости. Они не составляют часть человека – наоборот, человек становится их частью. Он в них попадает, как попадают под поезд, а там уж смотри, что от тебя останется.
#БеспорядочнаяРецензия
❤7🔥1
Добралась наконец до «Грозового перевала» и чувствую себя как в меме «а разговоров-то было». Даже немного обидно, до чего легко отвесить пощечину общественному вкусу – достаточно показать, как героиня ме-е-е-едленно засовывает палец в рот заливной рыбы.
Решив «сосредоточиться на отношениях главных героев» и исключив из сюжета их детей, повторяющих похожий жизненный сценарий, режиссер Эмиральд Феннел сознательно отказалась от основной (чтобы не сказать единственной) идеи оригинального романа о воспроизводимости зла. Для Бронте было важно, что жестокость и насилие всегда порождают жестокость и насилие, и вырваться из этого цикла можно только изменив привычную модель поведения. Поэтому младшая Кэти, вместо того чтобы кошмарить своего неграмотного сводного брата, учит его читать. У Феннел похожие попытки предпринимает уже старшая Кэтрин, причем обещает, что ни за что не отступится. Забавно, что писать Хитклифф в итоге так и не умеет.
Герои Феннел изначально не злы, основной посыл ее фильма – предположение, что все кипящие между ними роковые страсти с унижениями и желанием уколоть побольнее это такие ролевые игры. Предположение в целом правомерное, учитывая, что оригинальную историю мы знаем исключительно с чужих слов, а основная рассказчица, экономка Нелли, в фильме представлена персонажем максимально ненадежным. Но в условиях полной душевной гармонии между Кэтрин и Хитклиффом, которые к тому же (вообще не в традициях XIX века) способны подробно и открыто разговаривать о своих чувствах, единственным оставшимся конфликтом оказывается поспешный брак Кэтрин, которая меняет любовь и свободу на благополучную жизнь и оказывается буквально в золотой клетке – в кукольном домике с ворохом прекрасных костюмов и немного (очень!) пугающей девочкой Изабеллой, которой как раз не с кем поиграть. Изабелла удалась Феннел лучше всех: «Принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!».
Выбор Марго Робби, возможно, обусловлен именно тем, что Феннел нужна была настоящая патентованная Барби™️ – чтобы как родная смотрелась в утрировано игрушечных декорациях. Для оригинальной Кэтрин Робби, как бы прекрасно она ни выглядела, все-таки… взрослая, и на слишком многочисленных слишком крупных планах это до обидного бросается в глаза, особенно на контрасте с заметно более молодым Элорди, в котором даже присутствует некоторая околохитклиффовская дикость.
В фильме яркий и интересный визуал, красиво противопоставлены туманные вересковые пустоши, вовсе не мрачные, а просторные, и противоестественная роскошь особняка Линтонов, есть симпатичные находки, например, траурная вуаль, подменяющая свадебную фату, или с трудом скрываемый ужас Кэтрин, которая несколько бесконечных секунд уверена, что ее радостно приглашают посмотреть на повешение Хитклиффа – «тебе точно будет интересно!». Но если задуматься, единственная причина трагедии героев Феннел – это желание той самой экономки Нелли (единственной манипуляторши в этой истории) жить в хорошо отапливаемом доме. Забавная версия, но она бы больше подошла для фантазий Изабеллы – она, кстати, считает, что Ромео и Джульетта погибли по вине кормилицы, которая знала, к чему приведет их связь, но не стала ей мешать, – а не для двухчасового фильма.
#БеспорядочнаяЭкранизация
Решив «сосредоточиться на отношениях главных героев» и исключив из сюжета их детей, повторяющих похожий жизненный сценарий, режиссер Эмиральд Феннел сознательно отказалась от основной (чтобы не сказать единственной) идеи оригинального романа о воспроизводимости зла. Для Бронте было важно, что жестокость и насилие всегда порождают жестокость и насилие, и вырваться из этого цикла можно только изменив привычную модель поведения. Поэтому младшая Кэти, вместо того чтобы кошмарить своего неграмотного сводного брата, учит его читать. У Феннел похожие попытки предпринимает уже старшая Кэтрин, причем обещает, что ни за что не отступится. Забавно, что писать Хитклифф в итоге так и не умеет.
Герои Феннел изначально не злы, основной посыл ее фильма – предположение, что все кипящие между ними роковые страсти с унижениями и желанием уколоть побольнее это такие ролевые игры. Предположение в целом правомерное, учитывая, что оригинальную историю мы знаем исключительно с чужих слов, а основная рассказчица, экономка Нелли, в фильме представлена персонажем максимально ненадежным. Но в условиях полной душевной гармонии между Кэтрин и Хитклиффом, которые к тому же (вообще не в традициях XIX века) способны подробно и открыто разговаривать о своих чувствах, единственным оставшимся конфликтом оказывается поспешный брак Кэтрин, которая меняет любовь и свободу на благополучную жизнь и оказывается буквально в золотой клетке – в кукольном домике с ворохом прекрасных костюмов и немного (очень!) пугающей девочкой Изабеллой, которой как раз не с кем поиграть. Изабелла удалась Феннел лучше всех: «Принцесса! Вы так невинны, что можете сказать совершенно страшные вещи!».
Выбор Марго Робби, возможно, обусловлен именно тем, что Феннел нужна была настоящая патентованная Барби™️ – чтобы как родная смотрелась в утрировано игрушечных декорациях. Для оригинальной Кэтрин Робби, как бы прекрасно она ни выглядела, все-таки… взрослая, и на слишком многочисленных слишком крупных планах это до обидного бросается в глаза, особенно на контрасте с заметно более молодым Элорди, в котором даже присутствует некоторая околохитклиффовская дикость.
В фильме яркий и интересный визуал, красиво противопоставлены туманные вересковые пустоши, вовсе не мрачные, а просторные, и противоестественная роскошь особняка Линтонов, есть симпатичные находки, например, траурная вуаль, подменяющая свадебную фату, или с трудом скрываемый ужас Кэтрин, которая несколько бесконечных секунд уверена, что ее радостно приглашают посмотреть на повешение Хитклиффа – «тебе точно будет интересно!». Но если задуматься, единственная причина трагедии героев Феннел – это желание той самой экономки Нелли (единственной манипуляторши в этой истории) жить в хорошо отапливаемом доме. Забавная версия, но она бы больше подошла для фантазий Изабеллы – она, кстати, считает, что Ромео и Джульетта погибли по вине кормилицы, которая знала, к чему приведет их связь, но не стала ей мешать, – а не для двухчасового фильма.
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤7👍1🥰1
Вы могли бы подумать, что я проиграла в битве с VPN и прокси, но я пока что проигрываю в основном лени и некоторой спутанности сознания: читаю что-то, что до конца (а скорее даже до середины) не понимаю, поэтому рассказать могу только в формате «я вот тут прочитала, очень круто». Ну так вот я прочитала:
«Мартовские иды», Торнтон Уайлдер
Название нисколько не эвфемизм: книга 1948 года рассказывает именно об убийстве Юлия Цезаря в 44 году до нашей эры, точнее «о некоторых событиях и персонажах последних дней Римской республики». Пока читала, в голове с гулким стуком перекатывались две мысли:
1️⃣ Насколько же по американской литературе середины XX века заметно, что у них не было борьбы с формализмом. У романа Уайлдера необычная структура, и это тот случай, когда форма сильно решает; а параллельно я по три страницы в неделю читаю Сэлинджера, у которого местами не то что нет структуры, а самая что ни на есть антиструктура. Новым взглядом посмотрела на впечатлившую меня у Аствацатурова мысль о том, что
2️⃣ Как же англосаксонских писателей, еще со времен Шекспира, волнуют проблемы власти – откуда она происходит и что дает на нее право – и прочей политики. Не той, что конкретно сейчас мешает жить простым людям, а так, вообще и в принципе. Русской литературе эта тема душевно неблизка, у нас все больше либо злоба дня, либо искания истины более высокого порядка. А тут вон Юлий Цезарь – покусившиеся на твою жизнь приветствуют тебя.
«Мартовские иды» представляют собой подборку вымышленных писем вполне реальных людей, включая самого Цезаря, его жену и тетку, сердитого и крайне консервативного Цицерона, прекраснострадающего поэта Катулла, прибывшую в Рим Клеопатру и несколько неотесанного Марка Антония. Уайлдер изначально предупреждает, что письма ненастоящие – потому что где ж найти настоящих документов, если даже стихи того же Катулла до наших дней почти не дошли. И вообще Катулл умер за десять лет до Цезаря, а вовсе не за полгода, так что судьбы их точно не были так мистически связаны. И сам же в одном из «писем» пишет:
О да.
Роман разделен на четыре книги, причем каждая начинается раньше, а заканчивается позже, чем предыдущая. Формально каждая посвящена определенной теме: поэзии, любви, религии и республике – но в реальности, конечно же, все переплетено. Переплетено, в первую очередь личностью самого Цезаря, который интересуется, причем совершенно искренне, буквально всем. Уайлдер изображает многомерного, постоянно рефлексирующего героя, которого статус правителя мира неизбежно редуцирует до набора плоских клише – и презрительное «тиран и деспот» так же огорчительно далеко от реальности, как «величайший и умнейший». Цезарь Уайлдера задолго до покушения уверен, что его непременно убьют заговорщики (и будут в своем праве!), и сетует, что «с каждым годом вокруг сгущается душная атмосфера обожествления».
В первой книге герои много рассуждают о роли богов в жизни смертных, о том, насколько вообще люди свободны в своих решениях и действиях. Атеист Цезарь очень хотел бы, чтобы люди отказались от концепции богов и взяли наконец на себя ответственность за свои поступки. Можно было бы сказать, что его смерть стала итогом последовательности напрямую не связанных между собой событий, но, учитывая форму романа, лучше подойдет образ брошенного в пруд камня, от которого по воде расходятся круги. Мысль о предопределенности и ответственности была хорошо обсуждена и обдумана. Брут, который появляется только в четвертой книге, на самом широком круге, долго сомневался, но ответственность на себя принял. Думаю, Цезарь был даже доволен.
#БеспорядочнаяРецензия
«Мартовские иды», Торнтон Уайлдер
Название нисколько не эвфемизм: книга 1948 года рассказывает именно об убийстве Юлия Цезаря в 44 году до нашей эры, точнее «о некоторых событиях и персонажах последних дней Римской республики». Пока читала, в голове с гулким стуком перекатывались две мысли:
1️⃣ Насколько же по американской литературе середины XX века заметно, что у них не было борьбы с формализмом. У романа Уайлдера необычная структура, и это тот случай, когда форма сильно решает; а параллельно я по три страницы в неделю читаю Сэлинджера, у которого местами не то что нет структуры, а самая что ни на есть антиструктура. Новым взглядом посмотрела на впечатлившую меня у Аствацатурова мысль о том, что
«Завязки, кульминации, развязки – добродетели чисто европейские. Американский писатель если и любит что-нибудь из этого привычного набора, то, наверное, развязки, да и то разве что железнодорожные и автомобильные».
2️⃣ Как же англосаксонских писателей, еще со времен Шекспира, волнуют проблемы власти – откуда она происходит и что дает на нее право – и прочей политики. Не той, что конкретно сейчас мешает жить простым людям, а так, вообще и в принципе. Русской литературе эта тема душевно неблизка, у нас все больше либо злоба дня, либо искания истины более высокого порядка. А тут вон Юлий Цезарь – покусившиеся на твою жизнь приветствуют тебя.
«Мартовские иды» представляют собой подборку вымышленных писем вполне реальных людей, включая самого Цезаря, его жену и тетку, сердитого и крайне консервативного Цицерона, прекраснострадающего поэта Катулла, прибывшую в Рим Клеопатру и несколько неотесанного Марка Антония. Уайлдер изначально предупреждает, что письма ненастоящие – потому что где ж найти настоящих документов, если даже стихи того же Катулла до наших дней почти не дошли. И вообще Катулл умер за десять лет до Цезаря, а вовсе не за полгода, так что судьбы их точно не были так мистически связаны. И сам же в одном из «писем» пишет:
В книге предположения почему-то больше выпирают, чем факты. Факты можно опровергнуть; их можно перетолковать, а предположения не так-то легко отбросить. История, которую мы читаем, как правило лишь цепь предположений, прикидывающихся фактами.
О да.
Роман разделен на четыре книги, причем каждая начинается раньше, а заканчивается позже, чем предыдущая. Формально каждая посвящена определенной теме: поэзии, любви, религии и республике – но в реальности, конечно же, все переплетено. Переплетено, в первую очередь личностью самого Цезаря, который интересуется, причем совершенно искренне, буквально всем. Уайлдер изображает многомерного, постоянно рефлексирующего героя, которого статус правителя мира неизбежно редуцирует до набора плоских клише – и презрительное «тиран и деспот» так же огорчительно далеко от реальности, как «величайший и умнейший». Цезарь Уайлдера задолго до покушения уверен, что его непременно убьют заговорщики (и будут в своем праве!), и сетует, что «с каждым годом вокруг сгущается душная атмосфера обожествления».
В первой книге герои много рассуждают о роли богов в жизни смертных, о том, насколько вообще люди свободны в своих решениях и действиях. Атеист Цезарь очень хотел бы, чтобы люди отказались от концепции богов и взяли наконец на себя ответственность за свои поступки. Можно было бы сказать, что его смерть стала итогом последовательности напрямую не связанных между собой событий, но, учитывая форму романа, лучше подойдет образ брошенного в пруд камня, от которого по воде расходятся круги. Мысль о предопределенности и ответственности была хорошо обсуждена и обдумана. Брут, который появляется только в четвертой книге, на самом широком круге, долго сомневался, но ответственность на себя принял. Думаю, Цезарь был даже доволен.
#БеспорядочнаяРецензия
❤9👍2
«Сердце тьмы» Джозефа Конрада я решила почитать исключительно ради того, чтобы досмотреть «Апокалипсис сегодня», с которым у меня сложились отношения в духе «Моби Дика»: я вбила себе в голову, что мне непременно нужно с ним ознакомиться — ведь это вершина, веха и вообще классика и стыдно не знать (хотя по факту, чтобы казаться культурным человеком достаточно знать про «Полет валькирий» и запах напалма по утрам) — но все пошло максимально не так. В фильме Копполы, конечно, не 135 глав, но ощущаются эти три с лишним часа поразительно похоже. Ненадолго возвращаясь к рубрике стыдных откровений, признаюсь, что чтение не помогло, и я успела два раза задремать еще на первом часе просмотра. Хотя Коппола, вроде бы, круто передал ощущение сновидческого трипа, «смеси абсурда, изумления, бессильного возмущения перед неправдоподобием, которое захватывает нас в плен и составляет самую сущность снов», да и крупные капли пота на лице Мартина Шина отлично рифмуются с ночным кошмаром. В общем, я когда-нибудь попробую еще раз (но это не точно).
Повесть Конрада, конечно, не про вьетнамскую войну, а про британский колониализм, но в сущности, про то же мнимое превосходство белого человека, создающее иллюзию всевластия и вседозволенности, выворачивающее наизнанку идеалы просвещения и саму концепцию цивилизованности. И про тьму, которая, естественно, не где-то в джунглях, а всегда с собой, внутри.
Конрад, а точнее — его рассказчик Марлоу, вдохновенно сгущает краски, представляя долину Конго местом мистическим и как бы не вполне реальным. В конторе компании, ведающей добычей слоновой кости, заседают странные женщины, которые, подобно мойрам, безостановочно что-то вяжут и отрезают нитки, джунгли напоминают театральную декорацию, а в деревеньках «с нелепыми балаганными названиями» идет «веселая пляска смерти и торговли». Но это слишком похоже на безуспешную попытку дистанцироваться от всего, что герой встречает на своем пути: от неуемной жадности колониальных чиновников, страданий аборигенов, фактически превращенных в рабов, повсеместной жестокости — в целом от бесчеловечности.
Культура, которую, вроде бы должны были принести белые люди, оборачивается безумным культом. Куртц, которого отправляется спасать рассказчик, у Конрада становится воплощением гибнущих идеалов, таланта, который во тьме превращается в свою противоположность, в нечто настолько ужасное, что оно пугает даже бессовестных чиновников. В повести самого Куртца очень мало — он появляется только ближе к финалу, чтобы практически сразу умереть. Это интересно выписанная фигура умолчания: по мере приближения к нему, ожидания Марлоу проходят путь от восторга до отвращения, но впечатление от встречи все равно оказывается слишком сильным, чтобы можно было о нем забыть. Марлоу боится, что и сам потерял в своем странствии душу, но традиционалист Конрад все-таки добр к своему герою – это доказывает финальный разговор с невестой Куртца. Между правдой и милосердием Марлоу выбирает милосердие.
📓
#БеспорядочнаяРецензия
Повесть Конрада, конечно, не про вьетнамскую войну, а про британский колониализм, но в сущности, про то же мнимое превосходство белого человека, создающее иллюзию всевластия и вседозволенности, выворачивающее наизнанку идеалы просвещения и саму концепцию цивилизованности. И про тьму, которая, естественно, не где-то в джунглях, а всегда с собой, внутри.
Конрад, а точнее — его рассказчик Марлоу, вдохновенно сгущает краски, представляя долину Конго местом мистическим и как бы не вполне реальным. В конторе компании, ведающей добычей слоновой кости, заседают странные женщины, которые, подобно мойрам, безостановочно что-то вяжут и отрезают нитки, джунгли напоминают театральную декорацию, а в деревеньках «с нелепыми балаганными названиями» идет «веселая пляска смерти и торговли». Но это слишком похоже на безуспешную попытку дистанцироваться от всего, что герой встречает на своем пути: от неуемной жадности колониальных чиновников, страданий аборигенов, фактически превращенных в рабов, повсеместной жестокости — в целом от бесчеловечности.
Культура, которую, вроде бы должны были принести белые люди, оборачивается безумным культом. Куртц, которого отправляется спасать рассказчик, у Конрада становится воплощением гибнущих идеалов, таланта, который во тьме превращается в свою противоположность, в нечто настолько ужасное, что оно пугает даже бессовестных чиновников. В повести самого Куртца очень мало — он появляется только ближе к финалу, чтобы практически сразу умереть. Это интересно выписанная фигура умолчания: по мере приближения к нему, ожидания Марлоу проходят путь от восторга до отвращения, но впечатление от встречи все равно оказывается слишком сильным, чтобы можно было о нем забыть. Марлоу боится, что и сам потерял в своем странствии душу, но традиционалист Конрад все-таки добр к своему герою – это доказывает финальный разговор с невестой Куртца. Между правдой и милосердием Марлоу выбирает милосердие.
📓
Конечно, дурак может и не наделать ошибок — по глупости не заметит, что его одолевают силы тьмы. Полагаю, ни один дурак не продал душу дьяволу. Уж не знаю, отчего это: то ли дураки слишком дураки, то ли дьявол слишком дьявол.
#БеспорядочнаяРецензия
❤9
Очевидная проблема нарушения режима – одна ошибка и ты ошибся. Стоит один раз пропустить неважно что: тренировку, занятие с приставучей зеленой совой, обещанное самой себе вечернее чтение или вот пост – и дальше становится восхитительно легко придумывать себе отговорки. Все равно идеальный срок уже пропущен, а где неделя, там и две, и я тут отвлеклась на чтение совсем не подлежащей комментированию ерунды, потом предотпускной аврал, потом сам отпуск и база с очень тусклым освещением (что, конечно, нисколько не мешает читать ерунду), а потом трудное, как восхождение на Эльбрус, возвращение в рабочий ритм, а потом… ну в общем, суп с котом.
Мысленно я по-прежнему тут, домучиваю Сэлинджера и читаю исключительно интересную очень-очень современную книжку, и через недельку (максимум через месяц) что-нибудь вам про это все расскажу. А пока держите шуточку вместо извинения.
Мысленно я по-прежнему тут, домучиваю Сэлинджера и читаю исключительно интересную очень-очень современную книжку, и через недельку (максимум через месяц) что-нибудь вам про это все расскажу. А пока держите шуточку вместо извинения.
❤7😁3🥰1
«Велнесс», Нейтан Хилл
Это та самая очень современная книга, и даже не потому, что одна из ее частей практически полностью посвящена описанию алгоритмов (экстремистского) «Фейсбука» на заре его туманной юности. Из современной литературы, которая мне попадалась, «Велнесс» ближе всего к попытке описать современного человека вообще – без привязки к более или менее значимому общественному событию, узнаваемому контексту или коллективному опыту.
Основным свойством современности Хилл считает – и тут с ним трудно не согласиться – небывалую скорость изменений и непропорциональную плотность информационного потока, с которым ежедневно (ежечасно, ежесекундно) приходится сталкиваться человеку. Нет ничего особенно нового в том, что все течет и изменяется, но интенсивности некоторых течений слишком уж сложно противостоять. Герои Хилла постоянно обсуждают парадокс корабля Тесея: сколько частей целого можно изменить или заменить, чтобы целое сохранило право называться тем же именем, «насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом».
Вопрос любопытный, пока он касается таких умозрительных категорий, как корабль Тесея, но очень болезненный, когда речь заходит о живых людях (имеющих свойство ощутимо меняться со временем) или отношениях между ними (которые следуют за изменениями людей). Главные герои «Велнесс», Джек и Элизабет, очень романтично познакомились в юности, прожили период яркой влюбленности, поженились, потому что это казалось логичным, родили ребенка, потому что им чего-то не хватало, и, двадцать лет спустя, плохо понимают, что вообще их связывает, кроме неподъемной ипотеки на (слишком) шикарную квартиру, и как им жить дальше жить.
Возможных ответов миллион, и именно они заполняют весьма немалый объем «Велнесс». Каждый из второстепенных героев исповедует свою модель «правильной» жизни: позитивное мышление, неустанная борьба с токсинами, полиамория, теории заговора, осознанный ЗОЖ и фитнес-браслеты, доказательная медицина и экспериментальная психология, старая добрая религия – список можно продолжать. Перенасыщенный событиями и информацией мир предлагает необъятный простор для самых разнообразных, неортодоксальных, изобретательно эзотерических, любопытных и откровенно идиотских верований, но суть их одинакова – дать хоть какую-то опору и защищенность в условиях «нарастающего по экспоненте хаоса».
Хилл выбрал очень удачную тональность: ни на кого из героев он не смотрит свысока, поэтому каждый вызывает симпатию и сочувствие. В пространстве «Велнесс» строгое следование рациональности на поверку оказывается не менее абсурдным и комичным, чем правильные запросы во вселенную, и, что характерно, приводит к позитивным результатам с вероятностью в те же 50% – либо приводит, либо не приводит. Поэтому не так важно, во что именно вы верите: если вам от этого хоть немного лучше – продолжайте и не мешайте другим верить во что-то другое.
Это был бы великолепный роман – в нем есть намного больше, чем я рассказала: есть увлекательный и умно выстроенный нелинейный сюжет с кучей детских травм, замечательными совпадениями и трагическими несчастными случаями; есть ирония и постирония, потому что Джек – авангардный фотограф и преподаватель курса по искусству, а Элизабет изучает плацебо, или продает его, ну в общем, как получится; есть много триггерных тем и высокая вероятность того, что вас заденет что-то другое так же сильно, как меня задел вопрос веры. Так вот это был бы великолепный роман, если бы Хилл чуть больше доверял своим читателям и не разжевал, стараниями специально для этой цели приглашенного резонера-профессора, абсолютно всё, что хотел сказать. Это было даже обидно. Так что, простите, господин Хилл, но роман ваш отличный, но никак не более.
🥦
#БеспорядочнаяРецензия
Это та самая очень современная книга, и даже не потому, что одна из ее частей практически полностью посвящена описанию алгоритмов (экстремистского) «Фейсбука» на заре его туманной юности. Из современной литературы, которая мне попадалась, «Велнесс» ближе всего к попытке описать современного человека вообще – без привязки к более или менее значимому общественному событию, узнаваемому контексту или коллективному опыту.
Основным свойством современности Хилл считает – и тут с ним трудно не согласиться – небывалую скорость изменений и непропорциональную плотность информационного потока, с которым ежедневно (ежечасно, ежесекундно) приходится сталкиваться человеку. Нет ничего особенно нового в том, что все течет и изменяется, но интенсивности некоторых течений слишком уж сложно противостоять. Герои Хилла постоянно обсуждают парадокс корабля Тесея: сколько частей целого можно изменить или заменить, чтобы целое сохранило право называться тем же именем, «насколько сильно можно деформировать объект, прежде чем он станет новым объектом».
Вопрос любопытный, пока он касается таких умозрительных категорий, как корабль Тесея, но очень болезненный, когда речь заходит о живых людях (имеющих свойство ощутимо меняться со временем) или отношениях между ними (которые следуют за изменениями людей). Главные герои «Велнесс», Джек и Элизабет, очень романтично познакомились в юности, прожили период яркой влюбленности, поженились, потому что это казалось логичным, родили ребенка, потому что им чего-то не хватало, и, двадцать лет спустя, плохо понимают, что вообще их связывает, кроме неподъемной ипотеки на (слишком) шикарную квартиру, и как им жить дальше жить.
Возможных ответов миллион, и именно они заполняют весьма немалый объем «Велнесс». Каждый из второстепенных героев исповедует свою модель «правильной» жизни: позитивное мышление, неустанная борьба с токсинами, полиамория, теории заговора, осознанный ЗОЖ и фитнес-браслеты, доказательная медицина и экспериментальная психология, старая добрая религия – список можно продолжать. Перенасыщенный событиями и информацией мир предлагает необъятный простор для самых разнообразных, неортодоксальных, изобретательно эзотерических, любопытных и откровенно идиотских верований, но суть их одинакова – дать хоть какую-то опору и защищенность в условиях «нарастающего по экспоненте хаоса».
Хилл выбрал очень удачную тональность: ни на кого из героев он не смотрит свысока, поэтому каждый вызывает симпатию и сочувствие. В пространстве «Велнесс» строгое следование рациональности на поверку оказывается не менее абсурдным и комичным, чем правильные запросы во вселенную, и, что характерно, приводит к позитивным результатам с вероятностью в те же 50% – либо приводит, либо не приводит. Поэтому не так важно, во что именно вы верите: если вам от этого хоть немного лучше – продолжайте и не мешайте другим верить во что-то другое.
Это был бы великолепный роман – в нем есть намного больше, чем я рассказала: есть увлекательный и умно выстроенный нелинейный сюжет с кучей детских травм, замечательными совпадениями и трагическими несчастными случаями; есть ирония и постирония, потому что Джек – авангардный фотограф и преподаватель курса по искусству, а Элизабет изучает плацебо, или продает его, ну в общем, как получится; есть много триггерных тем и высокая вероятность того, что вас заденет что-то другое так же сильно, как меня задел вопрос веры. Так вот это был бы великолепный роман, если бы Хилл чуть больше доверял своим читателям и не разжевал, стараниями специально для этой цели приглашенного резонера-профессора, абсолютно всё, что хотел сказать. Это было даже обидно. Так что, простите, господин Хилл, но роман ваш отличный, но никак не более.
🥦
Джек иногда задумывался о том, что в фермерском рынке есть что-то общее с церковью: группа людей, разделяющих одни и те же убеждения, встает чуть раньше, чем им хотелось бы вставать в выходные, и приходит туда, где им предлагают спасение от некоторого абстрактного злодея – либо сатаны, либо, соответственно, позднего капитализма.
#БеспорядочнаяРецензия
❤11🔥2
Повести и рассказы о семье Глассов, Джером Д. Сэлинджер
Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:
Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.
#БеспорядочнаяРецензия
Рассказы Сэлинджера регулярно издают отдельной книгой с крайне изобретательным названием «Девять рассказов», но, по-моему, это решение исключительно странное. Как бы ни была хороша «Рыбка-бананка», читать ее в отрыве от остальной «саги» о Глассах практически не имеет смысла. Вот если сперва прочитать «Выше стропила, плотники», историю о свадьбе, на которую не явился жених, потом продраться через намеренно нечитаемое «Симор: введение», залакировать это двумя (а по сути одним двухчастным) сюжетами о богоискательстве «Френни» и «Зуи» – вот тогда микроскопический рассказ о том, как Симор Гласс, человек, «подозревающий, что люди вступают в сговор, чтобы сделать его счастливым»… скажем так: отдыхает с женой на море, заиграет всеми красками.
Повести и рассказы Сэлинджера стилистически поразительно непохожи на его единственный и самый известный роман. Немножко пацанский, колючий, как и его герой, «Над пропастью во ржи» на фоне произведений о Глассах кажется почти прямолинейным. Повести об исключительно интеллектуальных Глассах, написанные от лица одного из них – живущего затворником писателя Бадди, в котором можно угадать (а можно и не угадывать) самого Сэлинджера, – какие угодно, но только не прямолинейные. Это тексты невероятной плотности, перенасыщенные деталями и подробностями, производящими парадоксальное впечатление: они не делают описание живым и реалистичным, как можно было бы подумать, а наоборот окончательно разрушают связь с реальностью, как будто их слишком много для того, чтобы описываемый с их помощью мир был хоть немного похож на настоящий.
Особенно ярко это проявляется в «Симор: введение» – попытке Бадди описать любимого старшего брата, попытке заведомо обреченной, как он не устает напоминать, убогой, ни в коей мере не адекватной многогранной и непостижимой личности совершенно необыкновенного Симора, который «страстно хочет» быть совершенно обыкновенным и писать так, «чтобы его поняли все или хотя бы почти все знакомые старушки-библиотекарши». Бадди презирает деление на абзацы (и сам постоянно обращает на это внимание), раскладывает по тексту множества «во-первых» без единого «во-вторых», открывает обороты (иногда даже скобки, чтобы никогда их не закрыть. Всё ради того, чтобы хоть как-то отразить непостижимость человека – и даже не только человека, но и нашего представления о нем:
Те, о ком я пишу, постоянно живут во мне, и этим своим присутствием непрестанно доказывают, что всё, написанное о них до сих пор, звучит фальшиво. <…> Их образы тускнеют и тонут в моей любви к ним, а любовь эта настолько сильней моего таланта, что она как бы становится на защиту моих героев от моих неумелых стараний.
Этой цитатой из Кафки открывается «Введение» (а то, что она из Кафки, проясняется страниц пять спустя).
Так вот, несмотря на разницу в стиле, идейно роман и малые формы Сэлинджера очень похожи. Его герои одержимы поисками чего-то настоящего, в мире «тройных восклицательных знаков и скороспелых суждений», который переполнен мнимостями и откровенными подделкам, который на все, даже самые важные вопросы предлагает простые готовые решения и агрессивно вытесняет тех, кому этих готовых решений недостаточно – который переполнен деталями, но которому пугающе не хватает смысла.
Для меня самым любимым все равно остается «Дорогой Эсме с любовью – и всякой мерзостью», идеальный двадцатистраничный концентрат и стиля, и главных тем Сэлинджера: странноватый юмор, своеобразный язык, рефлексирующий герой-писатель, незамутненные наносным пафосом дети и несовместимая с жизнью военная травма – вдвойне мучительная от того, что большинство встречных даже не понимают, в чем, собственно, проблема. В мире Сэлинджера счастье – это, вне всяких сомнений, когда тебя понимают. Именно понимание – случайно возникшее, совершенно неожиданное и оттого еще более трогательное – дает герою возможность хоть сколько-нибудь нормально функ-ци-о-ни-ро-вать.
#БеспорядочнаяРецензия
❤5🥰1
Первая половина рабочего года прошла под знаком (чтобы не сказать «под гнетом») костюмных мелодрам из графской жизни с их вечными спутниками – хрустом Шуберта и вальсом булок, и я настолько в преисполнилась в своем сознании, что пересмотрела всех «Бриджертонов» выучила наизусть «Гордость и предубеждение» и начиталась всякого великосветского, околосветского и откровенно полусветского. Обнаружилась даже пара книжек, о которых не стыдно рассказать за чаем в приличной гостиной. Ну или я бы не назвала приличной гостиную, в которой нельзя о таком рассказать.
🧟♀️ «Гордость и предубеждение и зомби», Сет Грэм-Смит
Это буквально текст романа Остин, в пространстве которого Сет Грэм-Смит поселил зомби. Непонятно, откуда взявшихся и по какой причине распространившихся, не имеющих никакой конкретной цели, даже съесть мозги всех живых. Они просто есть, поэтомув программу современного пятиборья к списку умений приличного джентльмена добавился навык снести им голову любыми подручными средствами. Некоторые леди, включая сестер Беннет, этими навыками тоже располагают и активно пользуются, ибо «призваны его величеством оборонять Хартфордшир от всех его врагов до самой нашей смерти, паралича или замужества».
Это безусловная и абсолютная (а также принципиальная и осознанная) дичь с шутками уровня «мистер Дарси и бал» (буквально! хотела бы я знать, что там в оригинале), но есть своеобразное очарование в том, чтобы посмотреть на признанную классику и так тоже. Остин себе такого позволить не могла, но не факт, что не оценила бы – с иронией и самоиронией у нее все было в полнейшем порядке. У Грэма-Смита тоже: к роману прилагается замечательный «список вопросов для обсуждения книги», включающий ремарки типа: «Некоторые ученые полагают, что зомби были добавлены к тексту романа в последнюю минуту, по просьбе издателя, бесстыдно старавшегося таким образом увеличить продажи романа». No way!
Есть фильм, но довольно дурацкий – именно потому, что там у зомби есть цель. Что еще более абсурдно, цель есть у мистера Уикхэма. Боже, ему-то зачем.
💍 «Советы юным леди по счастливому замужеству», Софи Ирвин
Эта книга более серьезная, в том смысле, что не откровенно пародийная. Хотя с не очень удачно переведенным названием: в оригинале роман называется «A Lady’s Guide to Fortune-Hunting», и богатый – желательно очень богатый – муж действительно единственное счастье, которого ищет героиня. Не потому, что нехорошая меркантильная женщина, а потому, что у нее четыре младших сестры, а родители умерли, оставив после себя полуразвалившийся дом и кучу долгов. А найти одновременно приличную и нормально оплачиваемую работу девушка не может. Да она даже в карты на деньги играть не может. Перед ней открыты поистине потрясающе возможности стать гувернанткой, приживалкой, куртизанкой – ну или вот выйти замуж по расчету. Главное, все хорошо рассчитать.
Героиня Ирвин рассчитывает очень хорошо и с решительностью паровоза идет к своей цели. Конечно же, до тех пор, пока не столкнется с таким же продуманным и решительным сопротивлением.
Очень милая и забавная книга, приятно и умно стилизованная, так что современные мысли и темы не вылезают, как тесто из кадушки, а смотрятся вполне органично. Даже немного образовательная, потому что в явном виде проговаривает некоторые особенности, которые были очевидны современникам Остин, но за давностью лет не очень понятны нам.
🐺 Хотя в контексте своеобразных стилизаций под XIX век я в эти полгода чаще всего вспоминала «Нашествие» Юлии Яковлевой, замечательно упоротое и очень литературоцентричное. Вот такое кино я бы посмотрела. Да и на продолжение по-прежнему надеюсь.
#ТриВОдном #БеспорядочнаяРецензия
🧟♀️ «Гордость и предубеждение и зомби», Сет Грэм-Смит
Это буквально текст романа Остин, в пространстве которого Сет Грэм-Смит поселил зомби. Непонятно, откуда взявшихся и по какой причине распространившихся, не имеющих никакой конкретной цели, даже съесть мозги всех живых. Они просто есть, поэтому
Это безусловная и абсолютная (а также принципиальная и осознанная) дичь с шутками уровня «мистер Дарси и бал» (буквально! хотела бы я знать, что там в оригинале), но есть своеобразное очарование в том, чтобы посмотреть на признанную классику и так тоже. Остин себе такого позволить не могла, но не факт, что не оценила бы – с иронией и самоиронией у нее все было в полнейшем порядке. У Грэма-Смита тоже: к роману прилагается замечательный «список вопросов для обсуждения книги», включающий ремарки типа: «Некоторые ученые полагают, что зомби были добавлены к тексту романа в последнюю минуту, по просьбе издателя, бесстыдно старавшегося таким образом увеличить продажи романа». No way!
Есть фильм, но довольно дурацкий – именно потому, что там у зомби есть цель. Что еще более абсурдно, цель есть у мистера Уикхэма. Боже, ему-то зачем.
💍 «Советы юным леди по счастливому замужеству», Софи Ирвин
Эта книга более серьезная, в том смысле, что не откровенно пародийная. Хотя с не очень удачно переведенным названием: в оригинале роман называется «A Lady’s Guide to Fortune-Hunting», и богатый – желательно очень богатый – муж действительно единственное счастье, которого ищет героиня. Не потому, что нехорошая меркантильная женщина, а потому, что у нее четыре младших сестры, а родители умерли, оставив после себя полуразвалившийся дом и кучу долгов. А найти одновременно приличную и нормально оплачиваемую работу девушка не может. Да она даже в карты на деньги играть не может. Перед ней открыты поистине потрясающе возможности стать гувернанткой, приживалкой, куртизанкой – ну или вот выйти замуж по расчету. Главное, все хорошо рассчитать.
Героиня Ирвин рассчитывает очень хорошо и с решительностью паровоза идет к своей цели. Конечно же, до тех пор, пока не столкнется с таким же продуманным и решительным сопротивлением.
Очень милая и забавная книга, приятно и умно стилизованная, так что современные мысли и темы не вылезают, как тесто из кадушки, а смотрятся вполне органично. Даже немного образовательная, потому что в явном виде проговаривает некоторые особенности, которые были очевидны современникам Остин, но за давностью лет не очень понятны нам.
🐺 Хотя в контексте своеобразных стилизаций под XIX век я в эти полгода чаще всего вспоминала «Нашествие» Юлии Яковлевой, замечательно упоротое и очень литературоцентричное. Вот такое кино я бы посмотрела. Да и на продолжение по-прежнему надеюсь.
#ТриВОдном #БеспорядочнаяРецензия
❤3🔥2😁1
«Шансы есть…», Ричард Руссо
Каковы шансы, что в элитном гуманитарном колледже на Восточном побережье встретятся ударившийся в старшей школе в религию (и копчиком) сын школьных учителей, раздолбай-музыкант из рабочей семьи, и парень из семьи добропорядочного фундаменталиста, презирающего элитное образование? Каковы шансы, что они станут лучшими друзьями, «тремя мушкетерами», и даже умудрятся сохранить эту дружбу, пусть и не в такой активной форме, на долгие годы после получения диплома? Каковы шансы, что они влюбятся в одну девушку – как раз такую, которая в их престижном колледже смотрится более чем уместно, которая с рождения знала, что будет там учиться, – и она даже не будет смотреть сквозь них, а станет почти что четвертым мушкетером? Очевидно, шансы пренебрежимо малы. Но, как бы повторяет за популярной в 1960-х сентиментальной песенкой Ричард Руссо, шансы есть…
Именно эту песенку в те самые шестидесятые, напившись, распевали Тедди, Микки, Линкольн и Джейси в памятные для них выходные, после которых Джейси – та самая девушка, в которую все трое были, возможно, даже не вполне безответно, влюблены, – пропала. Сорок лет спустя уже совсем другие Тедди, Микки и Линкольн собираются в том же месте и вспоминают прошлое, попутно узнавая много нового и друг о друге, и, как водится, о самих себе.
Руссо использует не то чтобы необычную, но всегда интригующую завязку: что может быть лучше тайны с сорокалетней выдержкой, ненадежной памяти, из которой выпадают самые значительные события, и близких, до самого донышка знающих друг друга людей, которые на поверку не знают самого важного. Особенно потому, что тайны бывают не только страшные, стыдные или чужие, но еще и такие, о которых когда-то много лет назад не рассказали просто потому, что так вышло – не подвернулось случая, не пришлось к слову. И поди разбери, какие из этих тайн более живучи.
И все, вроде бы, хорошо, но замешено немного слишком круто. Юность американских мальчиков в 1960-е, как известно, освещена летом любви хиппи и затенена Вьетнамской войной и всеобщим призывом. Все это, естественно, есть и у Руссо, но в переплетении этих глобальных линий и весьма своеобразных личных историй (шансы малы, вы помните) судьбы троих героев и их исчезнувшей подруги выходят настолько необычными, что едва ли могут вызвать сочувствие узнавания, а развязка немного подвисает в вакууме сложносочиненных допущений.
За сложносочиненность русской версии нужно сказать отдельное спасибо моему любимому переводчику Максиму Немцову, для которого, я верю, уже готов отдельный котел в аду: температура в нем постоянно меняется от ледяной до обжигающей, а специальный черт нерегулярно, но постоянно бьет по голове тарелками. Это вполне адекватное отображение текстов самого Немцова. Его любовь к непролазным конструкциям и внезапному выбору слов (как вам: «он по всем статьям был мужиком порядливым и без туфты»?) едва ли может сделать чтение очень приятным.
Впрочем, чего у Руссо не отнять (никаким переводом), так это оптимизма. Несмотря на уже совсем не юный возраст героев, он явно дает понять, что шансы на счастливое будущее у них по-прежнему есть, и никогда не поздно примириться не только с неприятным соседом, но и с внутренними демонами.
📖
#БеспорядочнаяРецензия
Каковы шансы, что в элитном гуманитарном колледже на Восточном побережье встретятся ударившийся в старшей школе в религию (и копчиком) сын школьных учителей, раздолбай-музыкант из рабочей семьи, и парень из семьи добропорядочного фундаменталиста, презирающего элитное образование? Каковы шансы, что они станут лучшими друзьями, «тремя мушкетерами», и даже умудрятся сохранить эту дружбу, пусть и не в такой активной форме, на долгие годы после получения диплома? Каковы шансы, что они влюбятся в одну девушку – как раз такую, которая в их престижном колледже смотрится более чем уместно, которая с рождения знала, что будет там учиться, – и она даже не будет смотреть сквозь них, а станет почти что четвертым мушкетером? Очевидно, шансы пренебрежимо малы. Но, как бы повторяет за популярной в 1960-х сентиментальной песенкой Ричард Руссо, шансы есть…
Именно эту песенку в те самые шестидесятые, напившись, распевали Тедди, Микки, Линкольн и Джейси в памятные для них выходные, после которых Джейси – та самая девушка, в которую все трое были, возможно, даже не вполне безответно, влюблены, – пропала. Сорок лет спустя уже совсем другие Тедди, Микки и Линкольн собираются в том же месте и вспоминают прошлое, попутно узнавая много нового и друг о друге, и, как водится, о самих себе.
Руссо использует не то чтобы необычную, но всегда интригующую завязку: что может быть лучше тайны с сорокалетней выдержкой, ненадежной памяти, из которой выпадают самые значительные события, и близких, до самого донышка знающих друг друга людей, которые на поверку не знают самого важного. Особенно потому, что тайны бывают не только страшные, стыдные или чужие, но еще и такие, о которых когда-то много лет назад не рассказали просто потому, что так вышло – не подвернулось случая, не пришлось к слову. И поди разбери, какие из этих тайн более живучи.
И все, вроде бы, хорошо, но замешено немного слишком круто. Юность американских мальчиков в 1960-е, как известно, освещена летом любви хиппи и затенена Вьетнамской войной и всеобщим призывом. Все это, естественно, есть и у Руссо, но в переплетении этих глобальных линий и весьма своеобразных личных историй (шансы малы, вы помните) судьбы троих героев и их исчезнувшей подруги выходят настолько необычными, что едва ли могут вызвать сочувствие узнавания, а развязка немного подвисает в вакууме сложносочиненных допущений.
За сложносочиненность русской версии нужно сказать отдельное спасибо моему любимому переводчику Максиму Немцову, для которого, я верю, уже готов отдельный котел в аду: температура в нем постоянно меняется от ледяной до обжигающей, а специальный черт нерегулярно, но постоянно бьет по голове тарелками. Это вполне адекватное отображение текстов самого Немцова. Его любовь к непролазным конструкциям и внезапному выбору слов (как вам: «он по всем статьям был мужиком порядливым и без туфты»?) едва ли может сделать чтение очень приятным.
Впрочем, чего у Руссо не отнять (никаким переводом), так это оптимизма. Несмотря на уже совсем не юный возраст героев, он явно дает понять, что шансы на счастливое будущее у них по-прежнему есть, и никогда не поздно примириться не только с неприятным соседом, но и с внутренними демонами.
📖
Иногда и впрямь возникает ощущение, что исход предрешен, но вдруг предрешен лишь частично? Состязание между судьбой и свободой воли такое скособоченное оттого, что люди неизменно принимают одно за другое – яростно бросаются на то, что закреплено и непреложно, в то же время пренебрегая тем, чем поистине могут управлять сами.
#БеспорядочнаяРецензия
❤6😁2✍1
Попалась недавно прекрасная шутка, что «в моей ленте футбольные эксперты резко превратились в экспертов по древнегреческому эпосу». Ну а я что, я и сама некоторым образом эксперт, я даже, как прочитала «Улисса», «Одиссею» в твердой обложке купила. Не открывала, правда, ни разу с тех пор и список кораблей ни докуда не прочла (зато знаю, что он из «Илиады»!), но кого бы это когда останавливало.
Чего у Нолана не отнять – так это того, что каждый его фильм становится обсуждаемым из каждого утюга попкультурным событием. Но все-таки для режиссера, который сделал себе имя на сюжетах, идущих от середины к началу и далее, он временами бывает удручающе прямолинеен. Нужно было снимать фильм на два с половиной часа, чтобы герой в последние двадцать минут прямым текстом да еще и с иллюстрациями рассказал, что именно ему мешало вернуться наконец домой. Как будто Нолан опасается, что киноакадемики могут не понять. Как будто недостаточно шрамов на лице Елены, или жутко безликого Агамемнона, или Калипсо, рецептурно выдающей Одиссею лотос терапевтическими дозами, или Афины с лицом испуганной троянской девочки. Лучше уточнить. Ну, Аполлон ему судья. Как по мне, большой душевной тонкостью Нолан никогда не страдал.
Но это, наверное, единственная моя серьезная претензия. Самая большая заслуга нолановской «Одиссеи» в том, что на самом деле ее можно увидеть по-разному. Можно (так делают чаще) очень современно – с агрессивно-феминистичной Цирцеей (наверняка, она и ноги не бреет) и бесконечным ПТСР-трипом, а можно и весьма традиционно – с богами и всем сопутствующим древнегреческим лором. И не столь важно, что герои периодически говорят, что в богов не очень верят: за оскорблением Посейдона натурально следует шторм, Афина с каким угодно лицом с Одиссеем разговаривает, и гром из ясного неба в самый ответственный момент бьет. Лотос дарует-таки забвение, циклоп, ну, существует, мертвые дают весьма дельные советы, а если у вас паранойя – это не значит, что за вами не следят. Как по мне, такой подход как раз и означает наполнение классической формы новым смыслом, оживление, прочтение и вот это вот все.
Масштаб и размах реально впечатляют. Стоило зарабатывать себе имя и популярность, хотя бы ради того, чтобы получить доступ к таким бюджетам и ресурсам. А еще это красиво. Прям оченьособенно, если смотреть на мобильном. И нетрадиционно вздыбленный троянский конь, и сама Троя – не только снаружи, но и изнутри – и острова, все разные, и костюмы. Да и Мэтт Дэймон в принципе еще ничего.
И всего два сорок! Для Нолана, который и «Колобка» бы минимум на три часа экранизировал, это ж почти короткометражка.
Я достаточно экспертна? Или еще не поздно вернуться к футболу?
#БеспорядочнаяЭкранизация
Чего у Нолана не отнять – так это того, что каждый его фильм становится обсуждаемым из каждого утюга попкультурным событием. Но все-таки для режиссера, который сделал себе имя на сюжетах, идущих от середины к началу и далее, он временами бывает удручающе прямолинеен. Нужно было снимать фильм на два с половиной часа, чтобы герой в последние двадцать минут прямым текстом да еще и с иллюстрациями рассказал, что именно ему мешало вернуться наконец домой. Как будто Нолан опасается, что киноакадемики могут не понять. Как будто недостаточно шрамов на лице Елены, или жутко безликого Агамемнона, или Калипсо, рецептурно выдающей Одиссею лотос терапевтическими дозами, или Афины с лицом испуганной троянской девочки. Лучше уточнить. Ну, Аполлон ему судья. Как по мне, большой душевной тонкостью Нолан никогда не страдал.
Но это, наверное, единственная моя серьезная претензия. Самая большая заслуга нолановской «Одиссеи» в том, что на самом деле ее можно увидеть по-разному. Можно (так делают чаще) очень современно – с агрессивно-феминистичной Цирцеей (наверняка, она и ноги не бреет) и бесконечным ПТСР-трипом, а можно и весьма традиционно – с богами и всем сопутствующим древнегреческим лором. И не столь важно, что герои периодически говорят, что в богов не очень верят: за оскорблением Посейдона натурально следует шторм, Афина с каким угодно лицом с Одиссеем разговаривает, и гром из ясного неба в самый ответственный момент бьет. Лотос дарует-таки забвение, циклоп, ну, существует, мертвые дают весьма дельные советы, а если у вас паранойя – это не значит, что за вами не следят. Как по мне, такой подход как раз и означает наполнение классической формы новым смыслом, оживление, прочтение и вот это вот все.
Масштаб и размах реально впечатляют. Стоило зарабатывать себе имя и популярность, хотя бы ради того, чтобы получить доступ к таким бюджетам и ресурсам. А еще это красиво. Прям очень
И всего два сорок! Для Нолана, который и «Колобка» бы минимум на три часа экранизировал, это ж почти короткометражка.
Я достаточно экспертна? Или еще не поздно вернуться к футболу?
#БеспорядочнаяЭкранизация
❤12
«Мелкий бес», Фёдор Сологуб
Серебряный век, рубеж XIX и XX веков, конечно, удивительное время, перевернувшее вверх ногами буквально всё. Каких-то пятьдесят лет назад и представить нельзя было стихотворений без смысла и идеи, но с одной лишь формой (причем иногда буквально формой елочки), картин из геометрических фигур, музыки со светом, романов с кокаином. Налицо, как говорится, прискорбное падение морального уровня – но вот кто бы лучше подсказал, где взять этот уровень, когда мир стремительно катится… да хоть бы еще понимать, куда именно. Покой нам только снится, сквозь кровь и пыль…
Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени» говорил, что герой его на героя вовсе не тянет. Сологуб всем своим романом говорит: подержи мое пиво. Его герой с непропорционально звучным именем Ардалион Борисович Передонов сочетает в себе все отвратительнейшие черты, которые вы только сможете придумать: он тупой, ограниченный, трусливый, злобный, мнительный, мстительный – продолжите сами. В своем небольшом городе N он считается завидным женихом, хотя все его знакомые его вполне заслуженно ненавидят. Формально он типичный герой великой и русской литературы – провинциальный учитель, маленький человек – но он реально маленький в худшем смысле: мелкий, мелочный, лишенный не только воображения, но и вообще всякого живого чувства.
Сологуб, идеально соблюдая форму, выворачивает наизнанку все классические литературные традиции. Его неназванный город – не обобщенная условность средней полосы, а форменный паноптикум в духе, скорее, салтыковского Глупова: хозяйство там идет запутанно – «постоянно приходят по делу, и постоянно пьют чай», люди необыкновенно честные «никогда не поступятся ни одною своею копейкою в чужую пользу» и разговаривают «не потому, что им нужно многое друг другу сказать, а потому, что любят поговорить». Там нет почти ни одного нормального человека, но это «почти» как раз и делает его пугающе реальным, пугающе обычным. Читать это местами физически тяжело и даже жутковато, хотя ничего страшного не происходит: обычная жизнь, обычные интриги и интрижки, не очень амбициозные провинциальные амбиции.
Сумасшествие, которое традиционно было горем от ума, Сологуб вручает герою, который мозг не узнает, даже если споткнется об него на улице, и постоянно голосами всех прочих героев повторяет, что Передонов едва ли сойдет с ума, потому что сходить ему не с чего. Мелкий бес, который досаждает герою, лишен не только всяких претензий на величественность, но даже какой бы то ни было формы – это непонятная серенькая сущность, «недотыкомка» – что, впрочем, не мешает Передонову приписывать ему вездесущесть и всесильность, какие и не снились умникам Достоевского (с отрывом главного литературного эксперта по чертям).
Это все было бы смешно, если бы не было так грустно. Мир, окружающий героя, не менее безумен, чем он сам, и на его странности до самого финала особо никто не обращает внимания, приписывая их его обычной придурочности. Начинающаяся вдруг, посреди разговора, история примерно так же и заканчивается. Но совершенно омерзительного героя временами бывает даже жалко – человек все-таки, уже за это заслуживает хоть немного сочувствия.
📓
#БеспорядочнаяКлассика
Серебряный век, рубеж XIX и XX веков, конечно, удивительное время, перевернувшее вверх ногами буквально всё. Каких-то пятьдесят лет назад и представить нельзя было стихотворений без смысла и идеи, но с одной лишь формой (причем иногда буквально формой елочки), картин из геометрических фигур, музыки со светом, романов с кокаином. Налицо, как говорится, прискорбное падение морального уровня – но вот кто бы лучше подсказал, где взять этот уровень, когда мир стремительно катится… да хоть бы еще понимать, куда именно. Покой нам только снится, сквозь кровь и пыль…
Лермонтов в предисловии к «Герою нашего времени» говорил, что герой его на героя вовсе не тянет. Сологуб всем своим романом говорит: подержи мое пиво. Его герой с непропорционально звучным именем Ардалион Борисович Передонов сочетает в себе все отвратительнейшие черты, которые вы только сможете придумать: он тупой, ограниченный, трусливый, злобный, мнительный, мстительный – продолжите сами. В своем небольшом городе N он считается завидным женихом, хотя все его знакомые его вполне заслуженно ненавидят. Формально он типичный герой великой и русской литературы – провинциальный учитель, маленький человек – но он реально маленький в худшем смысле: мелкий, мелочный, лишенный не только воображения, но и вообще всякого живого чувства.
Сологуб, идеально соблюдая форму, выворачивает наизнанку все классические литературные традиции. Его неназванный город – не обобщенная условность средней полосы, а форменный паноптикум в духе, скорее, салтыковского Глупова: хозяйство там идет запутанно – «постоянно приходят по делу, и постоянно пьют чай», люди необыкновенно честные «никогда не поступятся ни одною своею копейкою в чужую пользу» и разговаривают «не потому, что им нужно многое друг другу сказать, а потому, что любят поговорить». Там нет почти ни одного нормального человека, но это «почти» как раз и делает его пугающе реальным, пугающе обычным. Читать это местами физически тяжело и даже жутковато, хотя ничего страшного не происходит: обычная жизнь, обычные интриги и интрижки, не очень амбициозные провинциальные амбиции.
Сумасшествие, которое традиционно было горем от ума, Сологуб вручает герою, который мозг не узнает, даже если споткнется об него на улице, и постоянно голосами всех прочих героев повторяет, что Передонов едва ли сойдет с ума, потому что сходить ему не с чего. Мелкий бес, который досаждает герою, лишен не только всяких претензий на величественность, но даже какой бы то ни было формы – это непонятная серенькая сущность, «недотыкомка» – что, впрочем, не мешает Передонову приписывать ему вездесущесть и всесильность, какие и не снились умникам Достоевского (с отрывом главного литературного эксперта по чертям).
Это все было бы смешно, если бы не было так грустно. Мир, окружающий героя, не менее безумен, чем он сам, и на его странности до самого финала особо никто не обращает внимания, приписывая их его обычной придурочности. Начинающаяся вдруг, посреди разговора, история примерно так же и заканчивается. Но совершенно омерзительного героя временами бывает даже жалко – человек все-таки, уже за это заслуживает хоть немного сочувствия.
📓
Теплый воздух, грустный, неподвижный, ласкал и напоминал о невозвратном. Солнце, как больное, тускло горело и багровело на бледном усталом небе. Сухие листья на темной земле покорные лежали, мертвые.
#БеспорядочнаяКлассика
❤5💔2🔥1👏1🤩1
Случайно прочитала две книжки про (разную) охоту на ведьм – как раз потянут на один пост.
🌲 «Хозяйка Шварцвальда», Уна Харт (на самом деле Анастасия Максимова)
Это более традиционный вариант: действие происходит в Германии XVII века; в городах, где свирепствует чума, еще больше свирепствуют следователи священной инквизиции и все чаще загораются костры на центральных площадях. Мать маленькой Эльзы сгорела на одном из таких костров, и девочку взял на воспитание очень странный господин…
В мире Харт никаких ведьм, конечно, нет, зато есть возможность продать душу дьяволу и заключить договор с демоном. Так и поступил опекун Эльзы, в прошлом – ученик того самого Фауста, по которому он, кстати, ужасно тоскует. Ирония охоты на ведьм у Харт именно в том, что настоящие чернокнижники на костре никогда не окажутся – кто угодно, но не они. А бездушными вполне могут быть и те, кто душу никому не продавал.
Книга вполне увлекательная, но какая-то немного бесхарактерная, ровно из категории «приятно почитать, но можно и не читать».
🌋 «Хроники пепельной весны. Магма ведьм», Анна Старобинец
Средневековье Старобинец происходит тоже примерно в XVI веке, но это XVI век после неуточненного апокалипсиса, за которым последовала ядерная зима, утрата всех технологий, радикальное сокращение численности населения и пригодных для проживания территорий – жизнь сохранилась только вблизи вулканов, гейзеров и термальных источников. Не чума, но неизвестная науке болезнь, поразила и здешний город, а причину средневековое скудоумие традиционно нашло в происках ведьм, которых, конечно, тоже нет. Местный инквизитор оказался не в меру прогрессивным и дотошным и, вместо того чтобы просто приговорить подозреваемую, начал реально искать причины странных смертей.
Явный плюс книги Старобинец в том, что по форме это классический детектив – вплоть до наличия финальной сцены в духе Агаты Кристи с разоблачением всех виновных. Следить, как сомневающийся в вере инквизитор собирает улики и проверяет гипотезы, и одновременно пытаться разобраться в устройстве местного мира весьма увлекательно. Хотя это только первая часть дилогии (отсюда несуразное название), развязка удовлетворительно развязана. Есть просто забавные штуки: например, в этом мире сюжет про Каина и Авеля запараллелился со страшилками про темного двойника, а потом – с историей Кая с его ледяным сердцем; а инквизитора как раз зовут Каем, и Герда в свое время тоже найдется .
Минус, ощутимо менее значимый, – немного слишком избыточная любовь Старобинец к эффектам: если придираться, она временами пережимает. Ее средневековые скудоумы поклоняются много веков неработающим айфонам и чату ГПТ, а главный злодей внезапен почти на уровне deus ex machina. Но, как и в «Лисьих бродах», пока ты несешься на этом апокалиптическом велосипеде, придираться не особо хочется, а узнать, что будет дальше, – хочется.
#БеспорядочнаяРецензия
🌲 «Хозяйка Шварцвальда», Уна Харт (на самом деле Анастасия Максимова)
Это более традиционный вариант: действие происходит в Германии XVII века; в городах, где свирепствует чума, еще больше свирепствуют следователи священной инквизиции и все чаще загораются костры на центральных площадях. Мать маленькой Эльзы сгорела на одном из таких костров, и девочку взял на воспитание очень странный господин…
В мире Харт никаких ведьм, конечно, нет, зато есть возможность продать душу дьяволу и заключить договор с демоном. Так и поступил опекун Эльзы, в прошлом – ученик того самого Фауста, по которому он, кстати, ужасно тоскует. Ирония охоты на ведьм у Харт именно в том, что настоящие чернокнижники на костре никогда не окажутся – кто угодно, но не они. А бездушными вполне могут быть и те, кто душу никому не продавал.
Книга вполне увлекательная, но какая-то немного бесхарактерная, ровно из категории «приятно почитать, но можно и не читать».
🌋 «Хроники пепельной весны. Магма ведьм», Анна Старобинец
Средневековье Старобинец происходит тоже примерно в XVI веке, но это XVI век после неуточненного апокалипсиса, за которым последовала ядерная зима, утрата всех технологий, радикальное сокращение численности населения и пригодных для проживания территорий – жизнь сохранилась только вблизи вулканов, гейзеров и термальных источников. Не чума, но неизвестная науке болезнь, поразила и здешний город, а причину средневековое скудоумие традиционно нашло в происках ведьм, которых, конечно, тоже нет. Местный инквизитор оказался не в меру прогрессивным и дотошным и, вместо того чтобы просто приговорить подозреваемую, начал реально искать причины странных смертей.
Явный плюс книги Старобинец в том, что по форме это классический детектив – вплоть до наличия финальной сцены в духе Агаты Кристи с разоблачением всех виновных. Следить, как сомневающийся в вере инквизитор собирает улики и проверяет гипотезы, и одновременно пытаться разобраться в устройстве местного мира весьма увлекательно. Хотя это только первая часть дилогии (отсюда несуразное название), развязка удовлетворительно развязана. Есть просто забавные штуки: например, в этом мире сюжет про Каина и Авеля запараллелился со страшилками про темного двойника, а потом – с историей Кая с его ледяным сердцем; а инквизитора как раз зовут Каем
Минус, ощутимо менее значимый, – немного слишком избыточная любовь Старобинец к эффектам: если придираться, она временами пережимает. Ее средневековые скудоумы поклоняются много веков неработающим айфонам и чату ГПТ, а главный злодей внезапен почти на уровне deus ex machina. Но, как и в «Лисьих бродах», пока ты несешься на этом апокалиптическом велосипеде, придираться не особо хочется, а узнать, что будет дальше, – хочется.
#БеспорядочнаяРецензия
❤3🔥2