Советская буржуазность
Коллективизм и спартанская скромность в быту — лишь одна сторона советской идентичности. В репрезентации образцового социалистического города и его жителей (который складывался и из реальных примеров, и из идеальных моделей) можно увидеть и очень много элитарного, уютно-бытового, даже порой декадентского.
Вот, например, проект станции метро «Сокольники» Надежды Быковой и Ивана Таранова. В центр композиции архитекторы поместили женщину с лисьей шкуркой на плечах и мальчика в матроске. Эти персонажи словно сошли с дореволюционной афиши, максимум — эпохи НЭПа. Но это 1934–1935 гг., уже взят курс на соцреализм, идет вторая пятилетка, но и буржуазная эстетика никуда не делась.
Коллективизм и спартанская скромность в быту — лишь одна сторона советской идентичности. В репрезентации образцового социалистического города и его жителей (который складывался и из реальных примеров, и из идеальных моделей) можно увидеть и очень много элитарного, уютно-бытового, даже порой декадентского.
Вот, например, проект станции метро «Сокольники» Надежды Быковой и Ивана Таранова. В центр композиции архитекторы поместили женщину с лисьей шкуркой на плечах и мальчика в матроске. Эти персонажи словно сошли с дореволюционной афиши, максимум — эпохи НЭПа. Но это 1934–1935 гг., уже взят курс на соцреализм, идет вторая пятилетка, но и буржуазная эстетика никуда не делась.
❤3👍2🔥1
Помните Дом с ухом на Профсоюзной?
Этот мозаичный барельеф, изображающий ленту Мёбиуса, в 1976 году создала супружеская пара художников — Элеонора Жарёнова и Владимир Васильцов. Его не стало еще в 2008-м, она умерла 24 июня.
На счету художников около 30 произведений монументального искусства. Среди них — мозаичные панно в духе Жоана Миро на ДК «Протон» в подмосковном наукограде Протвино (1967, фото 2), мозаичные барельефы «Космос» и «Математика» в Калуге (1971, фото 3-4), флорентийская мозаика на путевых стенах станции метро «Нагатинская» в Москве (1983, фото 5-7).
Элеонора Жарёнова была одной из тех, кто работал над художественной визуализацией научного знания, развивая направление, впоследствие известное как сайнс-арт. Желание изображать не сами предметы, а их «эйдосы» (первообразы) характерно и для ее исторических или религиозных работ. И, кажется, это вообще необходимая оптика для художника-монументалиста — видеть дальше простой предметности, тяготеть к архетипам, совмещать ультрасовременность с вневременностью.
А еще я думаю о том, что XX век все отчетливее становится прошлым. На наших глазах уходят те, кто строил там здания, снимал фильмы, писал музыку. Их работы все еще с нами, мы продолжаем ими пользоваться, но дистанция неизбежно будет нарастать. Она не помешает оценить искусство, но эффекта современника уже не будет.
Говорить о художнике в настоящем времени — особая ценность. Когда в наукограде Протвино я рассказывала о мозаике «От простого к сложному», мне было радостно, что его создательница жива, как будто это делало ее работу ближе, сжимая полвека в эластичную пружину.
Эпоха не отступает в тень, пока ее герои с нами. Но после их ухода остаемся мы — как посредники для следующих поколений, и так до бесконечности. А значит, в определенной степени бессмертие существует.
Этот мозаичный барельеф, изображающий ленту Мёбиуса, в 1976 году создала супружеская пара художников — Элеонора Жарёнова и Владимир Васильцов. Его не стало еще в 2008-м, она умерла 24 июня.
На счету художников около 30 произведений монументального искусства. Среди них — мозаичные панно в духе Жоана Миро на ДК «Протон» в подмосковном наукограде Протвино (1967, фото 2), мозаичные барельефы «Космос» и «Математика» в Калуге (1971, фото 3-4), флорентийская мозаика на путевых стенах станции метро «Нагатинская» в Москве (1983, фото 5-7).
Элеонора Жарёнова была одной из тех, кто работал над художественной визуализацией научного знания, развивая направление, впоследствие известное как сайнс-арт. Желание изображать не сами предметы, а их «эйдосы» (первообразы) характерно и для ее исторических или религиозных работ. И, кажется, это вообще необходимая оптика для художника-монументалиста — видеть дальше простой предметности, тяготеть к архетипам, совмещать ультрасовременность с вневременностью.
А еще я думаю о том, что XX век все отчетливее становится прошлым. На наших глазах уходят те, кто строил там здания, снимал фильмы, писал музыку. Их работы все еще с нами, мы продолжаем ими пользоваться, но дистанция неизбежно будет нарастать. Она не помешает оценить искусство, но эффекта современника уже не будет.
Говорить о художнике в настоящем времени — особая ценность. Когда в наукограде Протвино я рассказывала о мозаике «От простого к сложному», мне было радостно, что его создательница жива, как будто это делало ее работу ближе, сжимая полвека в эластичную пружину.
Эпоха не отступает в тень, пока ее герои с нами. Но после их ухода остаемся мы — как посредники для следующих поколений, и так до бесконечности. А значит, в определенной степени бессмертие существует.
❤11👍1
Мавзолей
Я давно думала о посещении этого неоднозначного объекта. С одной стороны, было любопытно в целом понять драматургию пространства и пройти весь этот задуманный сакральным путь; с другой — не давала покоя мысль, что Ленин там ненавсегда, и смутное намерение «застать».
Недавно мысль как-то особенно ярко сверкнула в сознании, а на следующий день я прочитала о планируемой реставрации мавзолея. Было решено идти, тем более что не называется дата начала работ, а только их гипотетическое окончание в июне 2027-го.
Товарищи по стремлению заскочить в последний вагон помогли воспроизвести первую важную точку напряжения — очередь. У мавзолея ее давно не было, но ажиотаж вокруг новости о реставрации вернул змейку в Кремлевский проезд. Двигается быстро, но придает определенный антураж визиту.
И вот вы у входа. Смотрите в максимальном приближении на пять гранитных букв над ребристым порталом — и шагаете в темноту. Даже в пасмурный день переход из света во мрак получается очень резким. Стены вестибюля облицованы лабрадоритом, в котором слегка сияют синие искры, и это черное пространство словно всасывает в себя посетителей. С ним сливаются и дежурящие внутри военные в темной форме, и только их бесстрастные лица неожиданно проступают из черноты.
И вот траурный зал, в котором нельзя стоять, а нужно быть в постоянном движении, обходя саркофаг с телом Ленина. Первое удивительное впечатление — свет, который так интенсивно направлен на его лицо и руки, что они будто светятся изнутри.
Миниатюрность тела не удивляет — этого в принципе и ждешь. Странно другое: ниже плеч тело словно уплощается, пиджак перетекает в некое черное покрывало, под которым как будто ничего нет, только плоскость ложа.
Это не похоже на вечный сон, скорее на медленное исчезновение. Хрупкая оболочка на посмертном пьедестале, посреди черного пространства с темно-красными разводами на стенах, под белым ступенчатым сводом.
Я давно думала о посещении этого неоднозначного объекта. С одной стороны, было любопытно в целом понять драматургию пространства и пройти весь этот задуманный сакральным путь; с другой — не давала покоя мысль, что Ленин там ненавсегда, и смутное намерение «застать».
Недавно мысль как-то особенно ярко сверкнула в сознании, а на следующий день я прочитала о планируемой реставрации мавзолея. Было решено идти, тем более что не называется дата начала работ, а только их гипотетическое окончание в июне 2027-го.
Товарищи по стремлению заскочить в последний вагон помогли воспроизвести первую важную точку напряжения — очередь. У мавзолея ее давно не было, но ажиотаж вокруг новости о реставрации вернул змейку в Кремлевский проезд. Двигается быстро, но придает определенный антураж визиту.
И вот вы у входа. Смотрите в максимальном приближении на пять гранитных букв над ребристым порталом — и шагаете в темноту. Даже в пасмурный день переход из света во мрак получается очень резким. Стены вестибюля облицованы лабрадоритом, в котором слегка сияют синие искры, и это черное пространство словно всасывает в себя посетителей. С ним сливаются и дежурящие внутри военные в темной форме, и только их бесстрастные лица неожиданно проступают из черноты.
И вот траурный зал, в котором нельзя стоять, а нужно быть в постоянном движении, обходя саркофаг с телом Ленина. Первое удивительное впечатление — свет, который так интенсивно направлен на его лицо и руки, что они будто светятся изнутри.
Миниатюрность тела не удивляет — этого в принципе и ждешь. Странно другое: ниже плеч тело словно уплощается, пиджак перетекает в некое черное покрывало, под которым как будто ничего нет, только плоскость ложа.
Это не похоже на вечный сон, скорее на медленное исчезновение. Хрупкая оболочка на посмертном пьедестале, посреди черного пространства с темно-красными разводами на стенах, под белым ступенчатым сводом.
❤8🔥8
Мозаика как инструмент памяти
В Генуе рядом с портом, под эстакадой можно найти мозаичное панно «Горизонты надежд». Его создала в 2010 году художница «Муну» Актис Горетта («Munú» Actis Goretta) при участии Рафаэля Ландеа (Rafael Landea).
Проект появился по инициативе Аргентины. Именно эмиграции в эту страну на рубеже XIX-XX веков посвящена мозаика. Итальянцы-северяне массово ехали в Латинскую Америку в поисках лучшей жизни, всего их перебралось в Аргентину около трех миллионов (!).
К созданию мозаики привлекали случайных прохожих, чтобы для горожан это стало по-настоящему совместным воспоминанием. Панно обращено к морю — как пространству разделяющему, но и дающему надежду.
В Генуе рядом с портом, под эстакадой можно найти мозаичное панно «Горизонты надежд». Его создала в 2010 году художница «Муну» Актис Горетта («Munú» Actis Goretta) при участии Рафаэля Ландеа (Rafael Landea).
Проект появился по инициативе Аргентины. Именно эмиграции в эту страну на рубеже XIX-XX веков посвящена мозаика. Итальянцы-северяне массово ехали в Латинскую Америку в поисках лучшей жизни, всего их перебралось в Аргентину около трех миллионов (!).
К созданию мозаики привлекали случайных прохожих, чтобы для горожан это стало по-настоящему совместным воспоминанием. Панно обращено к морю — как пространству разделяющему, но и дающему надежду.
👍6❤4
Неизменный ландшафт
Представьте: вы живете в маленьком домике в небольшой долине среди гор. Вокруг — только природа и несколько компактных деревушек, которые почти не меняются столетиями. И так будет всегда, потому что строительство в этой местности запрещено.
Об этой гарантии неизменности я размышляла, пока гостила в небольшой деревушке неподалеку от средневекового городка Крест во французских Альпах. Живущие тут люди смогут передать своим потомкам не только дом, но и вид с террасы, линию горизонта, кардиограмму ландшафта.
Что это значит для человека и как может на него влиять? Как всегда, по-разному: успокоенный стабильностью, он может стать заядлым домоседом и жить нехитрой агрикультурной жизнью; утомленный предсказуемостью, он может захотеть прямо противоположного — пуститься в странствия, стать новатором, сбежать в большой город; а может совместить в себе два этих начала — жить вполне размеренно, но иногда позволять себе маленький бунт.
Представьте: вы живете в маленьком домике в небольшой долине среди гор. Вокруг — только природа и несколько компактных деревушек, которые почти не меняются столетиями. И так будет всегда, потому что строительство в этой местности запрещено.
Об этой гарантии неизменности я размышляла, пока гостила в небольшой деревушке неподалеку от средневекового городка Крест во французских Альпах. Живущие тут люди смогут передать своим потомкам не только дом, но и вид с террасы, линию горизонта, кардиограмму ландшафта.
Что это значит для человека и как может на него влиять? Как всегда, по-разному: успокоенный стабильностью, он может стать заядлым домоседом и жить нехитрой агрикультурной жизнью; утомленный предсказуемостью, он может захотеть прямо противоположного — пуститься в странствия, стать новатором, сбежать в большой город; а может совместить в себе два этих начала — жить вполне размеренно, но иногда позволять себе маленький бунт.
❤4👍2