Бродский и Анненкирхе
Помните эти строки из «20 сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского? Они возникли как воспоминание о послевоенных школьных годах, когда поэт бегал на киносеансы в «Спартак». Этот кинотеатр с 1939 года размещался в лютеранском соборе Св. Анны (Анненкирхе) — в двух шагах от 1,5 комнат Бродского. После войны там показывали много «трофейных» лент, в том числе «Сердце королевы» («Дорога на эшафот») с Сарой Леандер.
Позже в эссе «Трофейное» Бродский вспоминал:
Мари, я видел мальчиком, как Сара
Леандр шла топ-топ на эшафот.
Меч палача, как ты бы не сказала,
приравнивает к полу небосвод
(см. светило, вставшее из вод).
Мы вышли все на свет из кинозала,
но нечто нас в час сумерек зовет
назад, в «Спартак», в чьей плюшевой утробе
приятнее, чем вечером в Европе.
Помните эти строки из «20 сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского? Они возникли как воспоминание о послевоенных школьных годах, когда поэт бегал на киносеансы в «Спартак». Этот кинотеатр с 1939 года размещался в лютеранском соборе Св. Анны (Анненкирхе) — в двух шагах от 1,5 комнат Бродского. После войны там показывали много «трофейных» лент, в том числе «Сердце королевы» («Дорога на эшафот») с Сарой Леандер.
Позже в эссе «Трофейное» Бродский вспоминал:
«
По моему убеждению, она была самой красивой женщиной, когда-либо появлявшейся на экране, и мои последующие вкусы и предпочтения, хотя сами по себе и вполне достойные, все же были лишь отклонениями от обозначенного ею идеала. Из всех попыток объяснить сбивчивую или затянувшуюся романтическую карьеру эта, как ни странно, представляется мне наиболее удовлетворительной
».
❤3👍1
Сегодня День рождения у моей прекрасной коллеги Насти Головиной 🎉
Настя по профессии архитектор-реставратор, этот бэкграунд помогает ей делать потрясающие архитектурные экскурсии и лекции, а еще она создает классные скетчи, бижутерию и много всего талантливого.
Лучший подарок для популяризатора искусства — рассказать о его каналах связи. Так что я просто советую вам подписаться на Настю и читать ее блог 🤗
Настя по профессии архитектор-реставратор, этот бэкграунд помогает ей делать потрясающие архитектурные экскурсии и лекции, а еще она создает классные скетчи, бижутерию и много всего талантливого.
Лучший подарок для популяризатора искусства — рассказать о его каналах связи. Так что я просто советую вам подписаться на Настю и читать ее блог 🤗
❤5
Почему вместо, а не вместе?
Эта мысль часто возникает при изучении истории архитектуры. Видишь красивое здание — а потом узнаешь, что ради него снесли (или перестроили) что-то не менее красивое. А ведь могли построить на свободном месте, и цвели бы все цветы.
Вот так случилось и с гостиницей «Сеурахуоне» в городе Сортавала. В 1908–1909 гг. ее построил Они Тарьянне в духе национального романтизма. В 1916–1917 гг. здесь останавливался Николая Рерих со своей семьей. А в 1938–1939 гг. отель перестроил Эркки Хуттунен по моде нового времени — в стиле функционализма.
Мне нравятся оба варианта. Жаль, что им не довелось встретиться, а одному пришлось исчезнуть, чтобы появился другой.
Эта мысль часто возникает при изучении истории архитектуры. Видишь красивое здание — а потом узнаешь, что ради него снесли (или перестроили) что-то не менее красивое. А ведь могли построить на свободном месте, и цвели бы все цветы.
Вот так случилось и с гостиницей «Сеурахуоне» в городе Сортавала. В 1908–1909 гг. ее построил Они Тарьянне в духе национального романтизма. В 1916–1917 гг. здесь останавливался Николая Рерих со своей семьей. А в 1938–1939 гг. отель перестроил Эркки Хуттунен по моде нового времени — в стиле функционализма.
Мне нравятся оба варианта. Жаль, что им не довелось встретиться, а одному пришлось исчезнуть, чтобы появился другой.
👍5💔4
Детали деталей
Человеческая оптика — наш великий дар от природы. Синтез и анализ. Мы можем охватить пространство в целом, составить (пусть и бессознательно) общее впечатление, понять что-то базовое, ключевое. А потом разложить целое на части: всмотреться в детали — и даже в детали деталей.
Вот, например, мы видим московскую улочку в свете летнего вечернего солнца. Наводим зум — и вот в нашем фокусе столбы усадебной ограды с теплой шероховатой штукатуркой. Еще ближе — и вот мы рассматриваем нивелирную марку в форме треугольника. Это послание инженеров из прошлого — с помощью таких знаков вели измерения (сверху год, затем порядковый номер, а нижняя цифра — высота в саженях от уровня Даниловского монастыря, который раньше считали самой низкой точкой Москвы; измерительная черта и есть точка отсчета).
Но и у этой детали есть детали, добавляющие ей статус небольшого арт-объекта. Стикер с Джоном Ленноном и Йоко Оно — новый знак, за которым встают свои ассоциации, культурные коды, контексты.
Город — как атом, который можно расщеплять бесконечно.
Человеческая оптика — наш великий дар от природы. Синтез и анализ. Мы можем охватить пространство в целом, составить (пусть и бессознательно) общее впечатление, понять что-то базовое, ключевое. А потом разложить целое на части: всмотреться в детали — и даже в детали деталей.
Вот, например, мы видим московскую улочку в свете летнего вечернего солнца. Наводим зум — и вот в нашем фокусе столбы усадебной ограды с теплой шероховатой штукатуркой. Еще ближе — и вот мы рассматриваем нивелирную марку в форме треугольника. Это послание инженеров из прошлого — с помощью таких знаков вели измерения (сверху год, затем порядковый номер, а нижняя цифра — высота в саженях от уровня Даниловского монастыря, который раньше считали самой низкой точкой Москвы; измерительная черта и есть точка отсчета).
Но и у этой детали есть детали, добавляющие ей статус небольшого арт-объекта. Стикер с Джоном Ленноном и Йоко Оно — новый знак, за которым встают свои ассоциации, культурные коды, контексты.
Город — как атом, который можно расщеплять бесконечно.
❤6🔥2💔2
Время брутализма
Посмотрела фильм «Время брутализма» Игоря Иванова Изи (2024) на Beat Film Festival. Он посвящен восстановлению города Скопье (столица Северной Македонии) после страшнейшего землетрясения 1963 года.
Это документальное, но в то же время очень лирическое повествование о городе, восставшем из руин. Режиссер — ровесник нового бруталистского города, он рос вместе с ним, поэтому для него это самая человечная и честная архитектура. Он видит ее благие намерения и красоту суровой фактуры, внутри которой много света и тепла, помнит воодушевление горожан, обживающих новые здания, ностальгирует по времени больших надежд и мировой солидарности (помогать городу приехали лучшие специалисты Запада и Востока, в том числе японский архитектор Кэндзо Тангэ).
Есть в фильме и горечь по поводу современного запустения бруталистской архитектуры. Как человек, она состарилась и нуждается в лечении, но, кажется, в Северной Македонии прошло время брутализма. Правительство взяло курс на ретроспективную (да еще и очень китчевую) архитектуру с мраморными фонтанами, статуями, триумфальными арками и дворцами (проект «Скопье-2014»).
А я весь фильм ловила себя на мысли: все-таки у архитектуры почти никогда нет безусловной ценности (если не брать в расчет качественные характеристики зданий в смысле их надежности и безопасности). Считать здание давящим или раскрепощающим, грубым или уязвимым — решаем мы, люди. И наше отношение к архитектуре может меняться под влиянием множества факторов.
И эта архитектурная антропология — то, что меня сейчас особенно увлекает как исследователя.
Посмотрела фильм «Время брутализма» Игоря Иванова Изи (2024) на Beat Film Festival. Он посвящен восстановлению города Скопье (столица Северной Македонии) после страшнейшего землетрясения 1963 года.
Это документальное, но в то же время очень лирическое повествование о городе, восставшем из руин. Режиссер — ровесник нового бруталистского города, он рос вместе с ним, поэтому для него это самая человечная и честная архитектура. Он видит ее благие намерения и красоту суровой фактуры, внутри которой много света и тепла, помнит воодушевление горожан, обживающих новые здания, ностальгирует по времени больших надежд и мировой солидарности (помогать городу приехали лучшие специалисты Запада и Востока, в том числе японский архитектор Кэндзо Тангэ).
Есть в фильме и горечь по поводу современного запустения бруталистской архитектуры. Как человек, она состарилась и нуждается в лечении, но, кажется, в Северной Македонии прошло время брутализма. Правительство взяло курс на ретроспективную (да еще и очень китчевую) архитектуру с мраморными фонтанами, статуями, триумфальными арками и дворцами (проект «Скопье-2014»).
А я весь фильм ловила себя на мысли: все-таки у архитектуры почти никогда нет безусловной ценности (если не брать в расчет качественные характеристики зданий в смысле их надежности и безопасности). Считать здание давящим или раскрепощающим, грубым или уязвимым — решаем мы, люди. И наше отношение к архитектуре может меняться под влиянием множества факторов.
И эта архитектурная антропология — то, что меня сейчас особенно увлекает как исследователя.
❤8
Советская буржуазность
Коллективизм и спартанская скромность в быту — лишь одна сторона советской идентичности. В репрезентации образцового социалистического города и его жителей (который складывался и из реальных примеров, и из идеальных моделей) можно увидеть и очень много элитарного, уютно-бытового, даже порой декадентского.
Вот, например, проект станции метро «Сокольники» Надежды Быковой и Ивана Таранова. В центр композиции архитекторы поместили женщину с лисьей шкуркой на плечах и мальчика в матроске. Эти персонажи словно сошли с дореволюционной афиши, максимум — эпохи НЭПа. Но это 1934–1935 гг., уже взят курс на соцреализм, идет вторая пятилетка, но и буржуазная эстетика никуда не делась.
Коллективизм и спартанская скромность в быту — лишь одна сторона советской идентичности. В репрезентации образцового социалистического города и его жителей (который складывался и из реальных примеров, и из идеальных моделей) можно увидеть и очень много элитарного, уютно-бытового, даже порой декадентского.
Вот, например, проект станции метро «Сокольники» Надежды Быковой и Ивана Таранова. В центр композиции архитекторы поместили женщину с лисьей шкуркой на плечах и мальчика в матроске. Эти персонажи словно сошли с дореволюционной афиши, максимум — эпохи НЭПа. Но это 1934–1935 гг., уже взят курс на соцреализм, идет вторая пятилетка, но и буржуазная эстетика никуда не делась.
❤3👍2🔥1
Помните Дом с ухом на Профсоюзной?
Этот мозаичный барельеф, изображающий ленту Мёбиуса, в 1976 году создала супружеская пара художников — Элеонора Жарёнова и Владимир Васильцов. Его не стало еще в 2008-м, она умерла 24 июня.
На счету художников около 30 произведений монументального искусства. Среди них — мозаичные панно в духе Жоана Миро на ДК «Протон» в подмосковном наукограде Протвино (1967, фото 2), мозаичные барельефы «Космос» и «Математика» в Калуге (1971, фото 3-4), флорентийская мозаика на путевых стенах станции метро «Нагатинская» в Москве (1983, фото 5-7).
Элеонора Жарёнова была одной из тех, кто работал над художественной визуализацией научного знания, развивая направление, впоследствие известное как сайнс-арт. Желание изображать не сами предметы, а их «эйдосы» (первообразы) характерно и для ее исторических или религиозных работ. И, кажется, это вообще необходимая оптика для художника-монументалиста — видеть дальше простой предметности, тяготеть к архетипам, совмещать ультрасовременность с вневременностью.
А еще я думаю о том, что XX век все отчетливее становится прошлым. На наших глазах уходят те, кто строил там здания, снимал фильмы, писал музыку. Их работы все еще с нами, мы продолжаем ими пользоваться, но дистанция неизбежно будет нарастать. Она не помешает оценить искусство, но эффекта современника уже не будет.
Говорить о художнике в настоящем времени — особая ценность. Когда в наукограде Протвино я рассказывала о мозаике «От простого к сложному», мне было радостно, что его создательница жива, как будто это делало ее работу ближе, сжимая полвека в эластичную пружину.
Эпоха не отступает в тень, пока ее герои с нами. Но после их ухода остаемся мы — как посредники для следующих поколений, и так до бесконечности. А значит, в определенной степени бессмертие существует.
Этот мозаичный барельеф, изображающий ленту Мёбиуса, в 1976 году создала супружеская пара художников — Элеонора Жарёнова и Владимир Васильцов. Его не стало еще в 2008-м, она умерла 24 июня.
На счету художников около 30 произведений монументального искусства. Среди них — мозаичные панно в духе Жоана Миро на ДК «Протон» в подмосковном наукограде Протвино (1967, фото 2), мозаичные барельефы «Космос» и «Математика» в Калуге (1971, фото 3-4), флорентийская мозаика на путевых стенах станции метро «Нагатинская» в Москве (1983, фото 5-7).
Элеонора Жарёнова была одной из тех, кто работал над художественной визуализацией научного знания, развивая направление, впоследствие известное как сайнс-арт. Желание изображать не сами предметы, а их «эйдосы» (первообразы) характерно и для ее исторических или религиозных работ. И, кажется, это вообще необходимая оптика для художника-монументалиста — видеть дальше простой предметности, тяготеть к архетипам, совмещать ультрасовременность с вневременностью.
А еще я думаю о том, что XX век все отчетливее становится прошлым. На наших глазах уходят те, кто строил там здания, снимал фильмы, писал музыку. Их работы все еще с нами, мы продолжаем ими пользоваться, но дистанция неизбежно будет нарастать. Она не помешает оценить искусство, но эффекта современника уже не будет.
Говорить о художнике в настоящем времени — особая ценность. Когда в наукограде Протвино я рассказывала о мозаике «От простого к сложному», мне было радостно, что его создательница жива, как будто это делало ее работу ближе, сжимая полвека в эластичную пружину.
Эпоха не отступает в тень, пока ее герои с нами. Но после их ухода остаемся мы — как посредники для следующих поколений, и так до бесконечности. А значит, в определенной степени бессмертие существует.
❤11👍1
Мавзолей
Я давно думала о посещении этого неоднозначного объекта. С одной стороны, было любопытно в целом понять драматургию пространства и пройти весь этот задуманный сакральным путь; с другой — не давала покоя мысль, что Ленин там ненавсегда, и смутное намерение «застать».
Недавно мысль как-то особенно ярко сверкнула в сознании, а на следующий день я прочитала о планируемой реставрации мавзолея. Было решено идти, тем более что не называется дата начала работ, а только их гипотетическое окончание в июне 2027-го.
Товарищи по стремлению заскочить в последний вагон помогли воспроизвести первую важную точку напряжения — очередь. У мавзолея ее давно не было, но ажиотаж вокруг новости о реставрации вернул змейку в Кремлевский проезд. Двигается быстро, но придает определенный антураж визиту.
И вот вы у входа. Смотрите в максимальном приближении на пять гранитных букв над ребристым порталом — и шагаете в темноту. Даже в пасмурный день переход из света во мрак получается очень резким. Стены вестибюля облицованы лабрадоритом, в котором слегка сияют синие искры, и это черное пространство словно всасывает в себя посетителей. С ним сливаются и дежурящие внутри военные в темной форме, и только их бесстрастные лица неожиданно проступают из черноты.
И вот траурный зал, в котором нельзя стоять, а нужно быть в постоянном движении, обходя саркофаг с телом Ленина. Первое удивительное впечатление — свет, который так интенсивно направлен на его лицо и руки, что они будто светятся изнутри.
Миниатюрность тела не удивляет — этого в принципе и ждешь. Странно другое: ниже плеч тело словно уплощается, пиджак перетекает в некое черное покрывало, под которым как будто ничего нет, только плоскость ложа.
Это не похоже на вечный сон, скорее на медленное исчезновение. Хрупкая оболочка на посмертном пьедестале, посреди черного пространства с темно-красными разводами на стенах, под белым ступенчатым сводом.
Я давно думала о посещении этого неоднозначного объекта. С одной стороны, было любопытно в целом понять драматургию пространства и пройти весь этот задуманный сакральным путь; с другой — не давала покоя мысль, что Ленин там ненавсегда, и смутное намерение «застать».
Недавно мысль как-то особенно ярко сверкнула в сознании, а на следующий день я прочитала о планируемой реставрации мавзолея. Было решено идти, тем более что не называется дата начала работ, а только их гипотетическое окончание в июне 2027-го.
Товарищи по стремлению заскочить в последний вагон помогли воспроизвести первую важную точку напряжения — очередь. У мавзолея ее давно не было, но ажиотаж вокруг новости о реставрации вернул змейку в Кремлевский проезд. Двигается быстро, но придает определенный антураж визиту.
И вот вы у входа. Смотрите в максимальном приближении на пять гранитных букв над ребристым порталом — и шагаете в темноту. Даже в пасмурный день переход из света во мрак получается очень резким. Стены вестибюля облицованы лабрадоритом, в котором слегка сияют синие искры, и это черное пространство словно всасывает в себя посетителей. С ним сливаются и дежурящие внутри военные в темной форме, и только их бесстрастные лица неожиданно проступают из черноты.
И вот траурный зал, в котором нельзя стоять, а нужно быть в постоянном движении, обходя саркофаг с телом Ленина. Первое удивительное впечатление — свет, который так интенсивно направлен на его лицо и руки, что они будто светятся изнутри.
Миниатюрность тела не удивляет — этого в принципе и ждешь. Странно другое: ниже плеч тело словно уплощается, пиджак перетекает в некое черное покрывало, под которым как будто ничего нет, только плоскость ложа.
Это не похоже на вечный сон, скорее на медленное исчезновение. Хрупкая оболочка на посмертном пьедестале, посреди черного пространства с темно-красными разводами на стенах, под белым ступенчатым сводом.
❤8🔥8
Мозаика как инструмент памяти
В Генуе рядом с портом, под эстакадой можно найти мозаичное панно «Горизонты надежд». Его создала в 2010 году художница «Муну» Актис Горетта («Munú» Actis Goretta) при участии Рафаэля Ландеа (Rafael Landea).
Проект появился по инициативе Аргентины. Именно эмиграции в эту страну на рубеже XIX-XX веков посвящена мозаика. Итальянцы-северяне массово ехали в Латинскую Америку в поисках лучшей жизни, всего их перебралось в Аргентину около трех миллионов (!).
К созданию мозаики привлекали случайных прохожих, чтобы для горожан это стало по-настоящему совместным воспоминанием. Панно обращено к морю — как пространству разделяющему, но и дающему надежду.
В Генуе рядом с портом, под эстакадой можно найти мозаичное панно «Горизонты надежд». Его создала в 2010 году художница «Муну» Актис Горетта («Munú» Actis Goretta) при участии Рафаэля Ландеа (Rafael Landea).
Проект появился по инициативе Аргентины. Именно эмиграции в эту страну на рубеже XIX-XX веков посвящена мозаика. Итальянцы-северяне массово ехали в Латинскую Америку в поисках лучшей жизни, всего их перебралось в Аргентину около трех миллионов (!).
К созданию мозаики привлекали случайных прохожих, чтобы для горожан это стало по-настоящему совместным воспоминанием. Панно обращено к морю — как пространству разделяющему, но и дающему надежду.
👍6❤4
Неизменный ландшафт
Представьте: вы живете в маленьком домике в небольшой долине среди гор. Вокруг — только природа и несколько компактных деревушек, которые почти не меняются столетиями. И так будет всегда, потому что строительство в этой местности запрещено.
Об этой гарантии неизменности я размышляла, пока гостила в небольшой деревушке неподалеку от средневекового городка Крест во французских Альпах. Живущие тут люди смогут передать своим потомкам не только дом, но и вид с террасы, линию горизонта, кардиограмму ландшафта.
Что это значит для человека и как может на него влиять? Как всегда, по-разному: успокоенный стабильностью, он может стать заядлым домоседом и жить нехитрой агрикультурной жизнью; утомленный предсказуемостью, он может захотеть прямо противоположного — пуститься в странствия, стать новатором, сбежать в большой город; а может совместить в себе два этих начала — жить вполне размеренно, но иногда позволять себе маленький бунт.
Представьте: вы живете в маленьком домике в небольшой долине среди гор. Вокруг — только природа и несколько компактных деревушек, которые почти не меняются столетиями. И так будет всегда, потому что строительство в этой местности запрещено.
Об этой гарантии неизменности я размышляла, пока гостила в небольшой деревушке неподалеку от средневекового городка Крест во французских Альпах. Живущие тут люди смогут передать своим потомкам не только дом, но и вид с террасы, линию горизонта, кардиограмму ландшафта.
Что это значит для человека и как может на него влиять? Как всегда, по-разному: успокоенный стабильностью, он может стать заядлым домоседом и жить нехитрой агрикультурной жизнью; утомленный предсказуемостью, он может захотеть прямо противоположного — пуститься в странствия, стать новатором, сбежать в большой город; а может совместить в себе два этих начала — жить вполне размеренно, но иногда позволять себе маленький бунт.
❤4👍2