Строительные леса и готика
Думаю, многим знакомо чувство досады, когда архитектурный памятник прячется за строительными лесами, и ты не можешь как следует воспринять его в полном объеме, да и фото получаются невзрачные. А так как реставрация крупных объектов обычно длится годами (а то и десятилетиями), иногда вообще стирается эталонный образ здания.
Но вот что я внезапно уловила во время короткой прогулки по Милану: а ведь Дуомо совсем эти металлические леса не портят. Напротив, они словно подчеркивают его готическую каркасность. Тонкие стержни вторят вертикальным ребрам, и собор визуально кажется еще выше.
Думаю, многим знакомо чувство досады, когда архитектурный памятник прячется за строительными лесами, и ты не можешь как следует воспринять его в полном объеме, да и фото получаются невзрачные. А так как реставрация крупных объектов обычно длится годами (а то и десятилетиями), иногда вообще стирается эталонный образ здания.
Но вот что я внезапно уловила во время короткой прогулки по Милану: а ведь Дуомо совсем эти металлические леса не портят. Напротив, они словно подчеркивают его готическую каркасность. Тонкие стержни вторят вертикальным ребрам, и собор визуально кажется еще выше.
❤4👍3
Сегодня в Тбилиси прощались с Зурабом Церетели
В конце марта я была в его музее на Пречистенке в Москве — и в очередной раз думала тогда, как же он органичен в мозаиках, эмалях и даже живописи, а вот с бронзой гармонии и чуда не случилось. Церетели выбрал и полюбил этот материал, но мне сложно любить его скульптуры — кроме, как ни странно, Петра I и клоунов на Цветном бульваре. Две эти работы мне кажутся живыми и динамичными, они дробятся на части, а не застывают в тяжеловесной статике.
Но больше всего я ценю мозаики Церетели и особенно абстрактное панно на Доме политпросвещения в Тбилиси. Тут он выступает как художник и скульптор одновременно, работает с цветом, объемом и фактурой.
А еще — остается свободен, выполняя госзаказ, и прорывается в мир настоящего искусства, которое существует поверх барьеров и эпох. Искусства, которое переживает заказчиков. И даже самого автора, давая ему бессмертие.
В конце марта я была в его музее на Пречистенке в Москве — и в очередной раз думала тогда, как же он органичен в мозаиках, эмалях и даже живописи, а вот с бронзой гармонии и чуда не случилось. Церетели выбрал и полюбил этот материал, но мне сложно любить его скульптуры — кроме, как ни странно, Петра I и клоунов на Цветном бульваре. Две эти работы мне кажутся живыми и динамичными, они дробятся на части, а не застывают в тяжеловесной статике.
Но больше всего я ценю мозаики Церетели и особенно абстрактное панно на Доме политпросвещения в Тбилиси. Тут он выступает как художник и скульптор одновременно, работает с цветом, объемом и фактурой.
А еще — остается свободен, выполняя госзаказ, и прорывается в мир настоящего искусства, которое существует поверх барьеров и эпох. Искусства, которое переживает заказчиков. И даже самого автора, давая ему бессмертие.
❤3👍3
Карл Брюллов: Право выбора
Сходила на выставку «Великий Карл» в Русском музее в последний день ее работы. И главное ощущение (кроме того, что половина картин жутко бликовали): Брюллов в целом — счастливый человек, который мог выбирать то, что ему нравилось.
Оказавшись в Италии и полюбив ее, он смог прожить там значительную часть жизни. Не захотел писать картину о взятии Казани по заказу императора — и не стал. Вдохновился раскопками в Помпеях — и встретил человека, который заказал ему масштабное полотно, ставшее в итоге главным в судьбе художника. Полюбил графиню Юлию Самойлову — и сделал ее южный типаж модным и эталонным для других женщин.
А еще Брюллов прогремел на весь мир, но для России остался русским художником, хотя почти не писал на русские темы. Обрусевший француз, умерший и похороненный в своем месте силы. Человек Рима, человек мира.
Сходила на выставку «Великий Карл» в Русском музее в последний день ее работы. И главное ощущение (кроме того, что половина картин жутко бликовали): Брюллов в целом — счастливый человек, который мог выбирать то, что ему нравилось.
Оказавшись в Италии и полюбив ее, он смог прожить там значительную часть жизни. Не захотел писать картину о взятии Казани по заказу императора — и не стал. Вдохновился раскопками в Помпеях — и встретил человека, который заказал ему масштабное полотно, ставшее в итоге главным в судьбе художника. Полюбил графиню Юлию Самойлову — и сделал ее южный типаж модным и эталонным для других женщин.
А еще Брюллов прогремел на весь мир, но для России остался русским художником, хотя почти не писал на русские темы. Обрусевший француз, умерший и похороненный в своем месте силы. Человек Рима, человек мира.
Илл.:
1. Последний день Помпеи. Фрагмент (1830-1833)
2. Автопортрет (нач. 1830-х)
3. Апостол Петр, фрагмент картона для росписи Исаакиевского собора (1843-1844)
4. Портрет великой княжны Александры Николаевны, младшей дочери Николая I (кон. 1830-х)
5. Акварель «Сон монашенки» (1831)
6. Портрет графа А.А. Перовского (Антония Погорельского), автора «Черной курицы» (1836)
❤2👍1🔥1
Бродский и Анненкирхе
Помните эти строки из «20 сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского? Они возникли как воспоминание о послевоенных школьных годах, когда поэт бегал на киносеансы в «Спартак». Этот кинотеатр с 1939 года размещался в лютеранском соборе Св. Анны (Анненкирхе) — в двух шагах от 1,5 комнат Бродского. После войны там показывали много «трофейных» лент, в том числе «Сердце королевы» («Дорога на эшафот») с Сарой Леандер.
Позже в эссе «Трофейное» Бродский вспоминал:
Мари, я видел мальчиком, как Сара
Леандр шла топ-топ на эшафот.
Меч палача, как ты бы не сказала,
приравнивает к полу небосвод
(см. светило, вставшее из вод).
Мы вышли все на свет из кинозала,
но нечто нас в час сумерек зовет
назад, в «Спартак», в чьей плюшевой утробе
приятнее, чем вечером в Европе.
Помните эти строки из «20 сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского? Они возникли как воспоминание о послевоенных школьных годах, когда поэт бегал на киносеансы в «Спартак». Этот кинотеатр с 1939 года размещался в лютеранском соборе Св. Анны (Анненкирхе) — в двух шагах от 1,5 комнат Бродского. После войны там показывали много «трофейных» лент, в том числе «Сердце королевы» («Дорога на эшафот») с Сарой Леандер.
Позже в эссе «Трофейное» Бродский вспоминал:
«
По моему убеждению, она была самой красивой женщиной, когда-либо появлявшейся на экране, и мои последующие вкусы и предпочтения, хотя сами по себе и вполне достойные, все же были лишь отклонениями от обозначенного ею идеала. Из всех попыток объяснить сбивчивую или затянувшуюся романтическую карьеру эта, как ни странно, представляется мне наиболее удовлетворительной
».
❤3👍1
Сегодня День рождения у моей прекрасной коллеги Насти Головиной 🎉
Настя по профессии архитектор-реставратор, этот бэкграунд помогает ей делать потрясающие архитектурные экскурсии и лекции, а еще она создает классные скетчи, бижутерию и много всего талантливого.
Лучший подарок для популяризатора искусства — рассказать о его каналах связи. Так что я просто советую вам подписаться на Настю и читать ее блог 🤗
Настя по профессии архитектор-реставратор, этот бэкграунд помогает ей делать потрясающие архитектурные экскурсии и лекции, а еще она создает классные скетчи, бижутерию и много всего талантливого.
Лучший подарок для популяризатора искусства — рассказать о его каналах связи. Так что я просто советую вам подписаться на Настю и читать ее блог 🤗
❤5
Почему вместо, а не вместе?
Эта мысль часто возникает при изучении истории архитектуры. Видишь красивое здание — а потом узнаешь, что ради него снесли (или перестроили) что-то не менее красивое. А ведь могли построить на свободном месте, и цвели бы все цветы.
Вот так случилось и с гостиницей «Сеурахуоне» в городе Сортавала. В 1908–1909 гг. ее построил Они Тарьянне в духе национального романтизма. В 1916–1917 гг. здесь останавливался Николая Рерих со своей семьей. А в 1938–1939 гг. отель перестроил Эркки Хуттунен по моде нового времени — в стиле функционализма.
Мне нравятся оба варианта. Жаль, что им не довелось встретиться, а одному пришлось исчезнуть, чтобы появился другой.
Эта мысль часто возникает при изучении истории архитектуры. Видишь красивое здание — а потом узнаешь, что ради него снесли (или перестроили) что-то не менее красивое. А ведь могли построить на свободном месте, и цвели бы все цветы.
Вот так случилось и с гостиницей «Сеурахуоне» в городе Сортавала. В 1908–1909 гг. ее построил Они Тарьянне в духе национального романтизма. В 1916–1917 гг. здесь останавливался Николая Рерих со своей семьей. А в 1938–1939 гг. отель перестроил Эркки Хуттунен по моде нового времени — в стиле функционализма.
Мне нравятся оба варианта. Жаль, что им не довелось встретиться, а одному пришлось исчезнуть, чтобы появился другой.
👍5💔4
Детали деталей
Человеческая оптика — наш великий дар от природы. Синтез и анализ. Мы можем охватить пространство в целом, составить (пусть и бессознательно) общее впечатление, понять что-то базовое, ключевое. А потом разложить целое на части: всмотреться в детали — и даже в детали деталей.
Вот, например, мы видим московскую улочку в свете летнего вечернего солнца. Наводим зум — и вот в нашем фокусе столбы усадебной ограды с теплой шероховатой штукатуркой. Еще ближе — и вот мы рассматриваем нивелирную марку в форме треугольника. Это послание инженеров из прошлого — с помощью таких знаков вели измерения (сверху год, затем порядковый номер, а нижняя цифра — высота в саженях от уровня Даниловского монастыря, который раньше считали самой низкой точкой Москвы; измерительная черта и есть точка отсчета).
Но и у этой детали есть детали, добавляющие ей статус небольшого арт-объекта. Стикер с Джоном Ленноном и Йоко Оно — новый знак, за которым встают свои ассоциации, культурные коды, контексты.
Город — как атом, который можно расщеплять бесконечно.
Человеческая оптика — наш великий дар от природы. Синтез и анализ. Мы можем охватить пространство в целом, составить (пусть и бессознательно) общее впечатление, понять что-то базовое, ключевое. А потом разложить целое на части: всмотреться в детали — и даже в детали деталей.
Вот, например, мы видим московскую улочку в свете летнего вечернего солнца. Наводим зум — и вот в нашем фокусе столбы усадебной ограды с теплой шероховатой штукатуркой. Еще ближе — и вот мы рассматриваем нивелирную марку в форме треугольника. Это послание инженеров из прошлого — с помощью таких знаков вели измерения (сверху год, затем порядковый номер, а нижняя цифра — высота в саженях от уровня Даниловского монастыря, который раньше считали самой низкой точкой Москвы; измерительная черта и есть точка отсчета).
Но и у этой детали есть детали, добавляющие ей статус небольшого арт-объекта. Стикер с Джоном Ленноном и Йоко Оно — новый знак, за которым встают свои ассоциации, культурные коды, контексты.
Город — как атом, который можно расщеплять бесконечно.
❤6🔥2💔2
Время брутализма
Посмотрела фильм «Время брутализма» Игоря Иванова Изи (2024) на Beat Film Festival. Он посвящен восстановлению города Скопье (столица Северной Македонии) после страшнейшего землетрясения 1963 года.
Это документальное, но в то же время очень лирическое повествование о городе, восставшем из руин. Режиссер — ровесник нового бруталистского города, он рос вместе с ним, поэтому для него это самая человечная и честная архитектура. Он видит ее благие намерения и красоту суровой фактуры, внутри которой много света и тепла, помнит воодушевление горожан, обживающих новые здания, ностальгирует по времени больших надежд и мировой солидарности (помогать городу приехали лучшие специалисты Запада и Востока, в том числе японский архитектор Кэндзо Тангэ).
Есть в фильме и горечь по поводу современного запустения бруталистской архитектуры. Как человек, она состарилась и нуждается в лечении, но, кажется, в Северной Македонии прошло время брутализма. Правительство взяло курс на ретроспективную (да еще и очень китчевую) архитектуру с мраморными фонтанами, статуями, триумфальными арками и дворцами (проект «Скопье-2014»).
А я весь фильм ловила себя на мысли: все-таки у архитектуры почти никогда нет безусловной ценности (если не брать в расчет качественные характеристики зданий в смысле их надежности и безопасности). Считать здание давящим или раскрепощающим, грубым или уязвимым — решаем мы, люди. И наше отношение к архитектуре может меняться под влиянием множества факторов.
И эта архитектурная антропология — то, что меня сейчас особенно увлекает как исследователя.
Посмотрела фильм «Время брутализма» Игоря Иванова Изи (2024) на Beat Film Festival. Он посвящен восстановлению города Скопье (столица Северной Македонии) после страшнейшего землетрясения 1963 года.
Это документальное, но в то же время очень лирическое повествование о городе, восставшем из руин. Режиссер — ровесник нового бруталистского города, он рос вместе с ним, поэтому для него это самая человечная и честная архитектура. Он видит ее благие намерения и красоту суровой фактуры, внутри которой много света и тепла, помнит воодушевление горожан, обживающих новые здания, ностальгирует по времени больших надежд и мировой солидарности (помогать городу приехали лучшие специалисты Запада и Востока, в том числе японский архитектор Кэндзо Тангэ).
Есть в фильме и горечь по поводу современного запустения бруталистской архитектуры. Как человек, она состарилась и нуждается в лечении, но, кажется, в Северной Македонии прошло время брутализма. Правительство взяло курс на ретроспективную (да еще и очень китчевую) архитектуру с мраморными фонтанами, статуями, триумфальными арками и дворцами (проект «Скопье-2014»).
А я весь фильм ловила себя на мысли: все-таки у архитектуры почти никогда нет безусловной ценности (если не брать в расчет качественные характеристики зданий в смысле их надежности и безопасности). Считать здание давящим или раскрепощающим, грубым или уязвимым — решаем мы, люди. И наше отношение к архитектуре может меняться под влиянием множества факторов.
И эта архитектурная антропология — то, что меня сейчас особенно увлекает как исследователя.
❤8