Сан-Джорджо: мост в Генуе с драматичной историей 

Этот мост — совсем новый, он был открыт в 2020 году. Его спроектировал архитектор Ренцо Пьяно — кстати, генуэзец. Сан-Джорджо соединяет восточную и западную части Генуи, а появился он на месте другого моста — Моранди 1967 года.

История предыдущего моста для Генуи — памятная трагедия. В 2018 году он обрушился, погубив 43 человека. Как показало расследование, обвалившаяся опора давно была проедена коррозией и требовала замены. Трещины и ржавчину фиксировал еще в 1970-х сам инженер Моранди. 

Ренцо Пьяно занялся новым проектом сразу после обрушения, получив звонок от мэра. Через год после катастрофы остатки старого моста взорвали, а в августе 2020-го открыли новый мост. 

Сам архитектор сравнил свою работу с генуэзской красотой — сдержанной и немногословной. Обтекаемые формы отсылают к образу корабля (ключевой образ для портового города), кроме железобетона использована сталь, а в конструкцию встроены сотни датчиков, контролирующих состояние моста. 

За свою работу Пьяно не взял денег, а новый мост стал символом возрождения и объединения города. Это рана, которую залечили, но о которой помнят.

Факультет ненужных вещей

В редакции журнала «Вопросы литературы» проходит несколько выставок, одна из них посвящена писателю Юрию Домбровскому. Я уже несколько лет хотела перечитать его «Факультет ненужных вещей», и вот наконец сделала это. 

◈ Роман посвящен Большому террору. Он написан в 1960–70-х — временная дистанция позволила Домбровскому посмотреть на события взвешенно и системно, как бы изнутри процессов, но с позиции «всезнающего автора». А еще он использовал приемы полифонического романа в духе Достоевского, дав слово персонажам с разных сторон — и арестантам, и следователям. 

◈ Большая часть «Факультета» происходит в Алма-Ате. Теперь я знаю этот город, поэтому место действия больше не воспринимается экзотически, как раньше. Я даже была в Вознесенском соборе (он на фото), в котором по сюжету работает главный герой, археолог Зыбин — в советские годы там располагался музей.

◈ В романе есть вставной текст, посвященный процессу над Иисусом Христом (по сюжету он написан одним из персонажей). Еще с первого прочтения мне очень запомнился упомянутый там апокриф о втором предателе — будто кроме явного Иуды был еще один ученик, который дал тайные показания против Иисуса, но его имя так и осталось засекреченным. В целом про библейский сюжет есть версия, что он появился у Домбровского под влиянием «Мастера и Маргариты».

◈ Роман — не только художественный документ эпохи репрессий. Это еще и попытка юридического анализа правовой системы 1930-х, сильно исказившей понятия «вина», «доказательство», «показания» и т.д. Судебное право (а заодно и вообще право человека) стало в СССР «ненужными вещами». На этом фоне даже сомнительный суд древности выглядит более добросовестным и нормативным.

◈ То, как ведется дело Зыбина, похоже на игру без правил, в которую следствие пытается его завлечь. Единственный способ выиграть при таком раскладе — просто не играть. А еще сохранять жизнелюбие и чувство внутренней свободы — как делал и сам Юрий Домбровский, прошедший через аресты и лагеря. 

◈ И наконец, в книге есть главный выразитель темы свободы — это реальный человек, художник-авангардист Сергей Калмыков, который на самом деле жил в Алма-Ате. Пестро одетый, независимый, пишущий картины прямо в гуще городского базара — он оказывается недосягаем для системы, потому что абсолютно не вписывается и не соприкасается с ней. 

Мозаики на Ленинградском вокзале

Ленинградский вокзал открылся после реконструкции. И главным его украшением стали два масштабных мозаичных панно общей площадью более 800 кв.м.

Мозаики размещены вдоль главного зала над балконами, панорама Москвы напротив панорамы Петербурга. Выбор архитектурных объектов довольно разнообразен: от Исаакия до Лахты и от Кремля до Сити, при этом художники не обошли вниманием менее очевидные объекты — например, Морской вокзал и ГЭС-2.

Над концепцией и композицией работала команда из 30 художников во главе с Максимом Козловым. После фурора, который произвели панно с рыбами на станции метро «Нагатинский затон», он — самый востребованный художник-мозаичист в Москве. Работы выполняли Московский Мозаичный Цех и компания АБРИС.

Вместе с коллегами Козлов снова вовсю играет с пасхалками, насыщая строгие панорамы стаффажами — фигурками людей и животных, которые делают пейзаж более одушевленным. Но если на «Нагатинском затоне» изображения находятся на уровне взгляда, и к ним даже можно прикоснуться, на Ленинградском они слишком высоко, чтобы легко различить персонажей «Мастера и Маргариты» или лики херувимов. Скорее получилась увлекательная игра для самих художников, чем для зрителей, но все равно это довольно мило.

Ну и вообще я всякий раз радуюсь, когда вижу, как мозаика вновь обретает популярность. Ее эстетическая сила — в слаженной работе материала, цвета, мерцания, объема и масштаба. А еще — в наглядности: что-то целостное всегда состоит из множества фрагментов.

А вы уже были на обновленном вокзале?

ЦНИИ робототехники и технической кибернетики: футуризм 1970-х

Комплекс научного института — один из самых узнаваемых модернистских памятников Петербурга. Сам ЦНИИ отпочковался от Политеха в 1968-м (сначала как КБ), поэтому находится относительно недалеко от него.

Задачи института были самые прогрессивные, в духе расцветшей космической эры. В частности здесь испытывали механизмы безопасной стыковки кораблей в космосе — для этого и понадобилась 77-метровая башня. Архитектурно-планировочное управление города потребовало ее выразительности.

Образ башни и всего комплекса в целом продумал молодой архитектор Станислав Савин. Получился эффектный футуристичный объем с резкими ребрами и геометричной короной. Башня даже напоминает ракету на стартовом столе — советская архитектура 1970-х, несмотря на свои особые условия развития, улавливала общемировые тенденции постмодерна с его приемами «говорящей архитектуры» и нарочитой гиперболизации. И так космос заговорил о космосе на космическом языке.