В последнее время в публичном поле много новостей о планируемом сносе знаковых модернистских построек. Под снос определен Дом кино на Васильевской улице, снести планируют «книжку» СЭВ на Новом Арбате. Особого шума наделал проект нового цирка на проспекте Вернадского, который решили построить после «реконструкции» (а по факту полного уничтожения) модернистского цирка Якова Белопольского.

То, что все увидели в качестве рендера нового цирка, сложно комментировать всерьез. Вероятнее всего, в какой-то момент проект поменяют. Но дело тут не только в том, каким мог бы быть новый комплекс, а в том, что большой ошибкой будет вообще снос старого. Это — очередное наступление на советский модернизм, который мы теряем в российских городах. Снесен Дом Советов в Калининграде, ставший альтернативным символом города, под угрозой элеватор в Самаре, объявлено о планируемом сносе железнодорожного вокзала в Твери. Несмотря на свой монументальный вид, модернизм оказался самым уязвимым и хрупким.

Продолжение — в карточках.

Бывает, что какого-то человека из прошлого не просто признаешь как выдающегося или гениального, а чувствуешь к нему человеческую привязанность. Буквально любишь его, как будто знал лично и понимал его внутренний мир.

У меня так с Борисом Пастернаком, например. И с Константином Мельниковым. Чем-то они похожи. Оба оказались гонимы, но продолжали работать, находя ресурс в себе самих. Оба обладали «мягкой силой» и способностью не онеметь от критики. Оба смотрели на несправедливость как обидный, но не фатальный фактор. Мол, делай что должно, время рассудит. «Но пораженье от победы ты сам не должен отличать». Оба прожили большие жизни. Оба не канули в забвение и стали частью мирового искусства.

Чувствовать внутреннюю правоту, не предавать своих взглядов, не лезть на рожон, но оставаться смелым и принципиальным. Кажется, в сложные времена для художника это самый верный путь.

P.S. А еще они даже родились в один год, 1890.

Сегодня в Тбилиси прощались с Зурабом Церетели

В конце марта я была в его музее на Пречистенке в Москве — и в очередной раз думала тогда, как же он органичен в мозаиках, эмалях и даже живописи, а вот с бронзой гармонии и чуда не случилось. Церетели выбрал и полюбил этот материал, но мне сложно любить его скульптуры — кроме, как ни странно, Петра I и клоунов на Цветном бульваре. Две эти работы мне кажутся живыми и динамичными, они дробятся на части, а не застывают в тяжеловесной статике.

Но больше всего я ценю мозаики Церетели и особенно абстрактное панно на Доме политпросвещения в Тбилиси. Тут он выступает как художник и скульптор одновременно, работает с цветом, объемом и фактурой.

А еще — остается свободен, выполняя госзаказ, и прорывается в мир настоящего искусства, которое существует поверх барьеров и эпох. Искусства, которое переживает заказчиков. И даже самого автора, давая ему бессмертие.

Карл Брюллов: Право выбора

Сходила на выставку «Великий Карл» в Русском музее в последний день ее работы. И главное ощущение (кроме того, что половина картин жутко бликовали): Брюллов в целом — счастливый человек, который мог выбирать то, что ему нравилось.

Оказавшись в Италии и полюбив ее, он смог прожить там значительную часть жизни. Не захотел писать картину о взятии Казани по заказу императора — и не стал. Вдохновился раскопками в Помпеях — и встретил человека, который заказал ему масштабное полотно, ставшее в итоге главным в судьбе художника. Полюбил графиню Юлию Самойлову — и сделал ее южный типаж модным и эталонным для других женщин.

А еще Брюллов прогремел на весь мир, но для России остался русским художником, хотя почти не писал на русские темы. Обрусевший француз, умерший и похороненный в своем месте силы. Человек Рима, человек мира.

Илл.:
1. Последний день Помпеи. Фрагмент (1830-1833)
2. Автопортрет (нач. 1830-х)
3. Апостол Петр, фрагмент картона для росписи Исаакиевского собора (1843-1844)
4. Портрет великой княжны Александры Николаевны, младшей дочери Николая I (кон. 1830-х)
5. Акварель «Сон монашенки» (1831)
6. Портрет графа А.А. Перовского (Антония Погорельского), автора «Черной курицы» (1836)

Бродский и Анненкирхе

Мари, я видел мальчиком, как Сара
Леандр шла топ-топ на эшафот.
Меч палача, как ты бы не сказала,
приравнивает к полу небосвод
(см. светило, вставшее из вод).

Мы вышли все на свет из кинозала,
но нечто нас в час сумерек зовет
назад, в «Спартак», в чьей плюшевой утробе
приятнее, чем вечером в Европе.

Помните эти строки из «20 сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского? Они возникли как воспоминание о послевоенных школьных годах, когда поэт бегал на киносеансы в «Спартак». Этот кинотеатр с 1939 года размещался в лютеранском соборе Св. Анны (Анненкирхе) — в двух шагах от 1,5 комнат Бродского. После войны там показывали много «трофейных» лент, в том числе «Сердце королевы» («Дорога на эшафот») с Сарой Леандер.

Позже в эссе «Трофейное» Бродский вспоминал:

«

По моему убеждению, она была самой красивой женщиной, когда-либо появлявшейся на экране, и мои последующие вкусы и предпочтения, хотя сами по себе и вполне достойные, все же были лишь отклонениями от обозначенного ею идеала. Из всех попыток объяснить сбивчивую или затянувшуюся романтическую карьеру эта, как ни странно, представляется мне наиболее удовлетворительной

».

Почему вместо, а не вместе?

Эта мысль часто возникает при изучении истории архитектуры. Видишь красивое здание — а потом узнаешь, что ради него снесли (или перестроили) что-то не менее красивое. А ведь могли построить на свободном месте, и цвели бы все цветы.

Вот так случилось и с гостиницей «Сеурахуоне» в городе Сортавала. В 1908–1909 гг. ее построил Они Тарьянне в духе национального романтизма. В 1916–1917 гг. здесь останавливался Николая Рерих со своей семьей. А в 1938–1939 гг. отель перестроил Эркки Хуттунен по моде нового времени — в стиле функционализма.

Мне нравятся оба варианта. Жаль, что им не довелось встретиться, а одному пришлось исчезнуть, чтобы появился другой.