Те самые «Вопли» на той самой крыше

Еще в марте я побывала в легендарной редакции журнала «Вопросы литературы» в не менее легендарном доме Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке — знаменитом «тучерезе». Пора рассказать, что это за место!

✤ Сам дом — доходник 1910-х, но необычный. Во-первых, он был самым высоким жилым домом своего времени — 44 метра. А во-вторых, архитектор-домовладелец Нирнзее задумал его как дом с малогабаритными квартирами, где не было даже кухонь — ешь в ресторане или заказывай готовую еду на дом через швейцара.

✤ В подвале дома разместился театр, а на крыше — кафе со смотровой площадкой. После революции там открылась столовая Моссельпрома. Помещение на 10-м этаже общепит делил с кооперативным издательством и редакциями журналов. Именно там Михаил Булгаков познакомился со своей третьей женой Еленой Сергеевной.

✤ В 1934 году на крыше обосновалось издательство «Советский писатель». В то время кафе там уже не было, поэтому большой зал разделили перегородками, появился коридор и кабинеты — как сейчас.

✤ Наконец, с 1975 года здесь находится редакция «Вопросов литературы» — журнала, известного всем филологам под забавным прозвищем «Вопли».

Со словом в основном работают люди, смотрящие на былое с нежностью, — и в нескольких помещениях тут сохранили исторические интерьеры. В том числе тот самый кабинет, где снимался фильм «Курьер». Все это выглядит очень уютно, по-домашнему, как будто попал в какую-то старую профессорскую квартиру. Каждая вещь что-то сообщает о своей эпохе, а все вместе — о том, что это место продолжает жить.

Оказаться в редакции несложно — сотрудники организуют выставки, на которые можно спокойно купить билеты и даже сходить на лекцию директора. Во время посещения кабинеты с интерьерами в вашем распоряжении, можно посидеть в кресле или за столом — и особенно приятно, что они немузейные, а всем этим пользуется редакция.

Ну и конечно, бонус — отличные виды с 10-го этажа. С 1960-х выход на саму крышу закрыт, но панорамы Москвы из окон впечатляют не меньше.

Когда на твоих глазах твой город очень сильно меняется, ты можешь приветствовать эти перемены, а можешь сокрушаться по уходящей атмосфере и исчезающим местам. Ты легко можешь впасть в крайность, потому что будешь выбирать между старым и новым. Обретая одно, начнешь чувствовать тоску по другому, и не сможешь примирить первое со вторым.

А можно просто продолжать смотреть на город с любовью. Видеть обаяние и в толчее на площади, и в парадных проспектах, и в древних колокольнях, и в новых высотных зданиях, и в скромных хрущевках. Находить повод для восхищения городским пейзажем в любой точке истории, подмечать в каждой панораме масштаб и значительность — и через свою оптику показывать эту обнаруженную красоту другим.

Так делал фотограф Наум Грановский. На его снимках мы видим Москву с 1920-х до 1980-х, и каждая его работа — большое признание городу в любви.

Фото: Галерея Люмьер

Сан-Джорджо: мост в Генуе с драматичной историей 

Этот мост — совсем новый, он был открыт в 2020 году. Его спроектировал архитектор Ренцо Пьяно — кстати, генуэзец. Сан-Джорджо соединяет восточную и западную части Генуи, а появился он на месте другого моста — Моранди 1967 года.

История предыдущего моста для Генуи — памятная трагедия. В 2018 году он обрушился, погубив 43 человека. Как показало расследование, обвалившаяся опора давно была проедена коррозией и требовала замены. Трещины и ржавчину фиксировал еще в 1970-х сам инженер Моранди. 

Ренцо Пьяно занялся новым проектом сразу после обрушения, получив звонок от мэра. Через год после катастрофы остатки старого моста взорвали, а в августе 2020-го открыли новый мост. 

Сам архитектор сравнил свою работу с генуэзской красотой — сдержанной и немногословной. Обтекаемые формы отсылают к образу корабля (ключевой образ для портового города), кроме железобетона использована сталь, а в конструкцию встроены сотни датчиков, контролирующих состояние моста. 

За свою работу Пьяно не взял денег, а новый мост стал символом возрождения и объединения города. Это рана, которую залечили, но о которой помнят.

Факультет ненужных вещей

В редакции журнала «Вопросы литературы» проходит несколько выставок, одна из них посвящена писателю Юрию Домбровскому. Я уже несколько лет хотела перечитать его «Факультет ненужных вещей», и вот наконец сделала это. 

◈ Роман посвящен Большому террору. Он написан в 1960–70-х — временная дистанция позволила Домбровскому посмотреть на события взвешенно и системно, как бы изнутри процессов, но с позиции «всезнающего автора». А еще он использовал приемы полифонического романа в духе Достоевского, дав слово персонажам с разных сторон — и арестантам, и следователям. 

◈ Большая часть «Факультета» происходит в Алма-Ате. Теперь я знаю этот город, поэтому место действия больше не воспринимается экзотически, как раньше. Я даже была в Вознесенском соборе (он на фото), в котором по сюжету работает главный герой, археолог Зыбин — в советские годы там располагался музей.

◈ В романе есть вставной текст, посвященный процессу над Иисусом Христом (по сюжету он написан одним из персонажей). Еще с первого прочтения мне очень запомнился упомянутый там апокриф о втором предателе — будто кроме явного Иуды был еще один ученик, который дал тайные показания против Иисуса, но его имя так и осталось засекреченным. В целом про библейский сюжет есть версия, что он появился у Домбровского под влиянием «Мастера и Маргариты».

◈ Роман — не только художественный документ эпохи репрессий. Это еще и попытка юридического анализа правовой системы 1930-х, сильно исказившей понятия «вина», «доказательство», «показания» и т.д. Судебное право (а заодно и вообще право человека) стало в СССР «ненужными вещами». На этом фоне даже сомнительный суд древности выглядит более добросовестным и нормативным.

◈ То, как ведется дело Зыбина, похоже на игру без правил, в которую следствие пытается его завлечь. Единственный способ выиграть при таком раскладе — просто не играть. А еще сохранять жизнелюбие и чувство внутренней свободы — как делал и сам Юрий Домбровский, прошедший через аресты и лагеря. 

◈ И наконец, в книге есть главный выразитель темы свободы — это реальный человек, художник-авангардист Сергей Калмыков, который на самом деле жил в Алма-Ате. Пестро одетый, независимый, пишущий картины прямо в гуще городского базара — он оказывается недосягаем для системы, потому что абсолютно не вписывается и не соприкасается с ней. 

Мозаики на Ленинградском вокзале

Ленинградский вокзал открылся после реконструкции. И главным его украшением стали два масштабных мозаичных панно общей площадью более 800 кв.м.

Мозаики размещены вдоль главного зала над балконами, панорама Москвы напротив панорамы Петербурга. Выбор архитектурных объектов довольно разнообразен: от Исаакия до Лахты и от Кремля до Сити, при этом художники не обошли вниманием менее очевидные объекты — например, Морской вокзал и ГЭС-2.

Над концепцией и композицией работала команда из 30 художников во главе с Максимом Козловым. После фурора, который произвели панно с рыбами на станции метро «Нагатинский затон», он — самый востребованный художник-мозаичист в Москве. Работы выполняли Московский Мозаичный Цех и компания АБРИС.

Вместе с коллегами Козлов снова вовсю играет с пасхалками, насыщая строгие панорамы стаффажами — фигурками людей и животных, которые делают пейзаж более одушевленным. Но если на «Нагатинском затоне» изображения находятся на уровне взгляда, и к ним даже можно прикоснуться, на Ленинградском они слишком высоко, чтобы легко различить персонажей «Мастера и Маргариты» или лики херувимов. Скорее получилась увлекательная игра для самих художников, чем для зрителей, но все равно это довольно мило.

Ну и вообще я всякий раз радуюсь, когда вижу, как мозаика вновь обретает популярность. Ее эстетическая сила — в слаженной работе материала, цвета, мерцания, объема и масштаба. А еще — в наглядности: что-то целостное всегда состоит из множества фрагментов.

А вы уже были на обновленном вокзале?