из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Вавилов — автор пространственно-временной концепции биологических видов. Двойная структура генотипа, включающая доминантный и рецессивный аллели, определяет паттерн пространственно географической структуры биологических видов, в соответствии с вавиловской концепцией биологического вида как системы (Vavilov (1931)). Он определяет линнеевский вид как «изолированную комплексную динамическую морфо-физиологическую систему, связанную своим происхождением с определенной средой и ареалом». Согласно этой концепции концентрация доминантных генов наибольшая в центре происхождения вида, в то время как в процессе миграции они частично заменяются рецессивными аллелями (Рис. 2). Это соблюдается, в особенности, в географических паттернах культивируемых растений (Vavilov, 1926). Локус рецессивных генов в биологических системах может быть найден также в изолированных областях, которые могут находиться по соседству с коровыми регионами. В этих областях, различные социокультурные черты в социальных системах также формируются. Пространственная экспансия цивилизации из ее центра возникновения к периферии всегда характеризуется определенными ограничениями, состоящими в появлении ценных сельскохозяйственных технологий и культур.
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Вавилов — автор пространственно-временной концепции биологических видов. Двойная структура генотипа, включающая доминантный и рецессивный аллели, определяет паттерн пространственно географической структуры биологических видов, в соответствии с вавиловской концепцией биологического вида как системы (Vavilov (1931)). Он определяет линнеевский вид как «изолированную комплексную динамическую морфо-физиологическую систему, связанную своим происхождением с определенной средой и ареалом». Согласно этой концепции концентрация доминантных генов наибольшая в центре происхождения вида, в то время как в процессе миграции они частично заменяются рецессивными аллелями (Рис. 2). Это соблюдается, в особенности, в географических паттернах культивируемых растений (Vavilov, 1926). Локус рецессивных генов в биологических системах может быть найден также в изолированных областях, которые могут находиться по соседству с коровыми регионами. В этих областях, различные социокультурные черты в социальных системах также формируются. Пространственная экспансия цивилизации из ее центра возникновения к периферии всегда характеризуется определенными ограничениями, состоящими в появлении ценных сельскохозяйственных технологий и культур.
❤3
из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Представление Вавилова о биологическом виде как «обособленной сложной динамической морфофизиологической системе, связанной в своем генезисе с определенной средой и ареалом, а в своей внутривидовой наследственной изменчивости подчиненной закону гомологических рядов» (Вавилов, 1931) применимо как к биологическому виду, так и к этногенезу человека. Разрабатывая концепцию земледельческой цивилизации, Вавилов поставил вопрос о различии между центром одомашнивания растения и местом введения его в культуру. Центры происхождения находятся в горных районах, а центры культивирования формируются по мере распространения методов культивирования на периферию. Например, генетический центр ржи находится в горных районах Средней Азии, Северного Ирана и Закавказья, где она выступает как сорняк пшеницы, тогда как в процессе миграции человека на Север рожь превращается в основную сельскохозяйственную культуру за счет вторичной доместикации (Шрайбер и др., 2018). Все многообразие возделываемого овса, как было установлено Вавиловым, произошло от сегетальных сорняков (Лоскутов и др., 2023). Переход с гор в долины, равнины и далее в более отдаленные регионы посредством миграции человека внес в сельскохозяйственную практику множество полезных растений, одомашненных из сорняков.
По мере миграции людей из Африки центры происхождения культурных растений стали центрами формирования и распространения ранних цивилизаций. При этом основными ядрами цивилизаций были в основном узкие горные регионы генетического разнообразия, из которых цивилизации расширялись и распространялись в речные долины. По мере дальнейшего расширения ареала распространения видов организмы, обладающие рецессивными генами, распространялись к его границам. Это также является географической основой этногенеза. Вне цивилизационных систем кочевые племена долгое время оставались, продолжая заниматься охотой и собирательством (Турчин и др., 2013; Игамбердиев, 2017; Игамбердиев и Бреннер, 2020). Таким образом, человеческая цивилизация при своем зарождении приобрела пространственную структуру, которая в определенных чертах соответствовала биогеографической структуре линнеевского вида по Вавилову (1931).
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Представление Вавилова о биологическом виде как «обособленной сложной динамической морфофизиологической системе, связанной в своем генезисе с определенной средой и ареалом, а в своей внутривидовой наследственной изменчивости подчиненной закону гомологических рядов» (Вавилов, 1931) применимо как к биологическому виду, так и к этногенезу человека. Разрабатывая концепцию земледельческой цивилизации, Вавилов поставил вопрос о различии между центром одомашнивания растения и местом введения его в культуру. Центры происхождения находятся в горных районах, а центры культивирования формируются по мере распространения методов культивирования на периферию. Например, генетический центр ржи находится в горных районах Средней Азии, Северного Ирана и Закавказья, где она выступает как сорняк пшеницы, тогда как в процессе миграции человека на Север рожь превращается в основную сельскохозяйственную культуру за счет вторичной доместикации (Шрайбер и др., 2018). Все многообразие возделываемого овса, как было установлено Вавиловым, произошло от сегетальных сорняков (Лоскутов и др., 2023). Переход с гор в долины, равнины и далее в более отдаленные регионы посредством миграции человека внес в сельскохозяйственную практику множество полезных растений, одомашненных из сорняков.
По мере миграции людей из Африки центры происхождения культурных растений стали центрами формирования и распространения ранних цивилизаций. При этом основными ядрами цивилизаций были в основном узкие горные регионы генетического разнообразия, из которых цивилизации расширялись и распространялись в речные долины. По мере дальнейшего расширения ареала распространения видов организмы, обладающие рецессивными генами, распространялись к его границам. Это также является географической основой этногенеза. Вне цивилизационных систем кочевые племена долгое время оставались, продолжая заниматься охотой и собирательством (Турчин и др., 2013; Игамбердиев, 2017; Игамбердиев и Бреннер, 2020). Таким образом, человеческая цивилизация при своем зарождении приобрела пространственную структуру, которая в определенных чертах соответствовала биогеографической структуре линнеевского вида по Вавилову (1931).
❤2
из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Развитие человеческой цивилизации направляло географическое распространение и эволюцию растений в голоцене и сдерживало биосферные изменения в пространственных и временных закономерностях распространения растений (фитоспрединг). Основные направления воздействия человека на распространение растений состояли в 1) появлении и распространении культурных растений из отдельных центров; 2) распространении сорняков из тропических и субтропических областей на возделываемые земли; 3) вынужденном распространении диких видов с ранними поселениями человека, например, по берегам рек. Во всех случаях первоначальное эволюционное происхождение таксонов растений связывается пятнами с более высоким генетическим разнообразием, расположенным в тропических и субтропических областях.
Установление Вавиловым (1926) принципиальных ограничений в происхождении и распространении культурных растений соответствует формулировке основных принципов неолитической революции. Первые земледельческие поселения появились автономно в виде небольших групп в горных субтропиках, откуда развитие человеческих обществ стало распространяться далее в обширные бассейны Нижнего и Среднего Нила, Евфрата, Тигра и Инда (Вавилов, 1962). В этих речных бассейнах первоначально небольшие человеческие популяции объединялись в более крупные группы. Первоначальные небольшие группы в горах, совпадающие по своему происхождению с центрами происхождения культурных растений, вероятно, сформировали отдельные основные этнологические и языковые сообщества. Вавилов (1924, 1926, 1927, 1962) сформулировал принципы неолитической революции, обосновав основные черты происхождения земледельческих цивилизаций. Суть его концепции в том, что этнографический центр зарождения земледельческой цивилизации соответствует биогеографическому центру зарождения культурных растений (Вавилов, 1924). В этой связи можно сказать, что Вавилов был реальным основоположником концепции неолитической революции.
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Развитие человеческой цивилизации направляло географическое распространение и эволюцию растений в голоцене и сдерживало биосферные изменения в пространственных и временных закономерностях распространения растений (фитоспрединг). Основные направления воздействия человека на распространение растений состояли в 1) появлении и распространении культурных растений из отдельных центров; 2) распространении сорняков из тропических и субтропических областей на возделываемые земли; 3) вынужденном распространении диких видов с ранними поселениями человека, например, по берегам рек. Во всех случаях первоначальное эволюционное происхождение таксонов растений связывается пятнами с более высоким генетическим разнообразием, расположенным в тропических и субтропических областях.
Установление Вавиловым (1926) принципиальных ограничений в происхождении и распространении культурных растений соответствует формулировке основных принципов неолитической революции. Первые земледельческие поселения появились автономно в виде небольших групп в горных субтропиках, откуда развитие человеческих обществ стало распространяться далее в обширные бассейны Нижнего и Среднего Нила, Евфрата, Тигра и Инда (Вавилов, 1962). В этих речных бассейнах первоначально небольшие человеческие популяции объединялись в более крупные группы. Первоначальные небольшие группы в горах, совпадающие по своему происхождению с центрами происхождения культурных растений, вероятно, сформировали отдельные основные этнологические и языковые сообщества. Вавилов (1924, 1926, 1927, 1962) сформулировал принципы неолитической революции, обосновав основные черты происхождения земледельческих цивилизаций. Суть его концепции в том, что этнографический центр зарождения земледельческой цивилизации соответствует биогеографическому центру зарождения культурных растений (Вавилов, 1924). В этой связи можно сказать, что Вавилов был реальным основоположником концепции неолитической революции.
❤3
из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Концепция фитоспрединга должна быть дополнена важным утверждением, высказанным также Вавиловым (1922, 1931) о том, что в центрах происхождения большое биоразнообразие основано на огромном обилии доминантных генов. К периферии устойчивость доминантных аллелей становится ниже, и периферия ареала вида заселяется особями, имеющими в основном рецессивные гены и признаки (рис. 4). Изоляция рецессивных особей в узких горных местах вблизи центров происхождения также образует пятнистые области с рецессивными признаками. Взаимодействие двух агрокультур в их периферийных областях также влияет на дальнейшее распространение сельскохозяйственных растений, сорняков и родственных им видов.
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Концепция фитоспрединга должна быть дополнена важным утверждением, высказанным также Вавиловым (1922, 1931) о том, что в центрах происхождения большое биоразнообразие основано на огромном обилии доминантных генов. К периферии устойчивость доминантных аллелей становится ниже, и периферия ареала вида заселяется особями, имеющими в основном рецессивные гены и признаки (рис. 4). Изоляция рецессивных особей в узких горных местах вблизи центров происхождения также образует пятнистые области с рецессивными признаками. Взаимодействие двух агрокультур в их периферийных областях также влияет на дальнейшее распространение сельскохозяйственных растений, сорняков и родственных им видов.
❤2
из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Николай Вавилов развивал свои идеи, связанные с этнологией и происхождением человеческой цивилизации, в сотрудничестве с журналом «Новый Восток – Nouvel Orient» Член редколлегии этого журнала профессор Илья Бороздин был первым, кто отметил важнейшее историческое и этнологическое значение концепции Вавилова. Переписка Николая Вавилова с Ильей Бороздиным свидетельствует о большом интересе Вавилова к вопросам возникновения и развития человеческой цивилизации и, в частности, к роли восточных цивилизаций в ранней истории человечества (Игамбердиев, 2012). В связи с теорией происхождения культурных растений и земледельческих цивилизаций у Вавилова проявился заметный интерес к востоковедению.
Многие экспедиции Вавилова были связаны с Востоком, кроме того, в Академии наук СССР он активно поддерживал организацию этнологической экспедиции. 31 января 1925 года в Ленинграде в Малом зале заседаний Академии наук разгорелась жаркая дискуссия о подходах к изучению Монголии. Известный геолог Владимир Обручев на страницах журнала «Новый Восток» в конце 1924 года поднял вопрос о целесообразности отправки в Монголию крупных экспедиций разных специалистов с различными задачами. Присутствовавший на этом заседании Николай Вавилов активно поддерживал организацию таких экспедиций. Концепция Вавилова о происхождении культурных растений была значительным вкладом в историю древних восточных цивилизаций.
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Николай Вавилов развивал свои идеи, связанные с этнологией и происхождением человеческой цивилизации, в сотрудничестве с журналом «Новый Восток – Nouvel Orient» Член редколлегии этого журнала профессор Илья Бороздин был первым, кто отметил важнейшее историческое и этнологическое значение концепции Вавилова. Переписка Николая Вавилова с Ильей Бороздиным свидетельствует о большом интересе Вавилова к вопросам возникновения и развития человеческой цивилизации и, в частности, к роли восточных цивилизаций в ранней истории человечества (Игамбердиев, 2012). В связи с теорией происхождения культурных растений и земледельческих цивилизаций у Вавилова проявился заметный интерес к востоковедению.
Многие экспедиции Вавилова были связаны с Востоком, кроме того, в Академии наук СССР он активно поддерживал организацию этнологической экспедиции. 31 января 1925 года в Ленинграде в Малом зале заседаний Академии наук разгорелась жаркая дискуссия о подходах к изучению Монголии. Известный геолог Владимир Обручев на страницах журнала «Новый Восток» в конце 1924 года поднял вопрос о целесообразности отправки в Монголию крупных экспедиций разных специалистов с различными задачами. Присутствовавший на этом заседании Николай Вавилов активно поддерживал организацию таких экспедиций. Концепция Вавилова о происхождении культурных растений была значительным вкладом в историю древних восточных цивилизаций.
❤2
из статьи Abir U. Igamberdiev
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Илья Бороздин, с которым Вавилов вел переписку, был одним из самых активных авторов и членом редколлегии «Нового Востока». Профессор Илья Николаевич Бороздин (1883–1959) был историком-востоковедом широкого профиля, археологом и этнографом (рис. 7). Он был председателем историко-этнологического отдела и членом Президиума Всероссийского научного общества востоковедения (ВНАВ) с 1921 года. Интересно проследить, как развивалась подготовка экспедиции Вавилова в Афганистан. Вавилов стремился отправиться в Афганистан, чтобы подтвердить теорию о центрах происхождения культурных растений. По политическим мотивам он получил официальные отказы и в 1923, и в 1924 году.
Представляем три машинописных письма Николая Вавилова (Дополнительный файл) и одну рукописную записку (рис. 8) из архива жены Ильи Николаевича Бороздина Полины Андреевны Бороздиной (1921–2017). В первом письме Николай Вавилов подробно излагает необходимость экспедиции в Афганистан. Потеряв надежду получить разрешение на экспедицию, Вавилов пишет письмо профессору Бороздину, который был президентом Научного общества востоковедения. Он предлагает поставить перед наркомом иностранных дел Георгием Чичериным и его заместителем Львом Караханом вопрос о предоставлении обществу особых прав по снаряжению экспедиций: «Важно было бы включение в состав миссий научных работников. Представительства, как я знаю по опыту путешествий по Востоку, томятся от скуки где-нибудь в Тегеране, Кабуле, Кандагаре: компетентный человек мог бы сделать большую и нужную работу в тех же условиях». Это возымело действие: афганские власти не возражали против въезда советских дипломатов в страну, поэтому в письме и содержится фраза Вавилова: «Пусть не думают, что мы хотим оккупировать Афганистан».
Human-driven evolution of cultivated plants and the origin of early civilizations: The concept of Neolithic revolution in the works of Nikolai Vavilov
https://www.sciencedirect.com/science/article/pii/S0303264724002442?via%3Dihub
Илья Бороздин, с которым Вавилов вел переписку, был одним из самых активных авторов и членом редколлегии «Нового Востока». Профессор Илья Николаевич Бороздин (1883–1959) был историком-востоковедом широкого профиля, археологом и этнографом (рис. 7). Он был председателем историко-этнологического отдела и членом Президиума Всероссийского научного общества востоковедения (ВНАВ) с 1921 года. Интересно проследить, как развивалась подготовка экспедиции Вавилова в Афганистан. Вавилов стремился отправиться в Афганистан, чтобы подтвердить теорию о центрах происхождения культурных растений. По политическим мотивам он получил официальные отказы и в 1923, и в 1924 году.
Представляем три машинописных письма Николая Вавилова (Дополнительный файл) и одну рукописную записку (рис. 8) из архива жены Ильи Николаевича Бороздина Полины Андреевны Бороздиной (1921–2017). В первом письме Николай Вавилов подробно излагает необходимость экспедиции в Афганистан. Потеряв надежду получить разрешение на экспедицию, Вавилов пишет письмо профессору Бороздину, который был президентом Научного общества востоковедения. Он предлагает поставить перед наркомом иностранных дел Георгием Чичериным и его заместителем Львом Караханом вопрос о предоставлении обществу особых прав по снаряжению экспедиций: «Важно было бы включение в состав миссий научных работников. Представительства, как я знаю по опыту путешествий по Востоку, томятся от скуки где-нибудь в Тегеране, Кабуле, Кандагаре: компетентный человек мог бы сделать большую и нужную работу в тех же условиях». Это возымело действие: афганские власти не возражали против въезда советских дипломатов в страну, поэтому в письме и содержится фраза Вавилова: «Пусть не думают, что мы хотим оккупировать Афганистан».
❤2
#личностьвгенетике
беседа с академиком Сергеем Георгиевичем Инге-Вечтомовым
опубликовано на PCR.NEWS https://pcr.news/history/sergey-inge-vechtomov-smysl-zhizni-eto-i-est-nauka/
Сергей Инге-Вечтомов: «Смысл жизни — это и есть наука»
Среди наших собеседников немало родившихся в городе на Неве. Но, как правило, во время блокады они были эвакуированы. Академик Сергей Георгиевич Инге-Вечтомов всю блокаду провел в родном городе. Он, как и многие другие, хорошо помнит времена гонений на генетику, а его учителями были Михаил Ефимович Лобашев и Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский. Сергей Георгиевич живет в Петербурге всю свою жизнь и никуда уезжать как не собирался, так и не собирается.
Сергей Георгиевич Инге-Вечтомов — не только крупный ученый, но и выдающийся организатор науки, один из людей, которые создавали молекулярную генетику в нашей стране. По его учебнику «Генетика с основами селекции», первое издание которого вышло в 1989 году, учились поколения студентов в СССР и РФ. Среди его собственных исследований особое место занимает генетика дрожжей. У дрожжей, как и у всех эукариот, есть гены, кодирующие белки — регуляторы активности других генов. Инге-Вечтомов с коллегами изучали гены факторов терминации трансляции (белков, которые участвуют в завершении синтеза белка на матрице РНК). У одного из этих белков обнаружили прионные свойства — его «инфекционная» форма с аномальной третичной структурой, получившая название «цитоплазматический фактор [PSI+]», может перестраивать нормальные молекулы того же белка; запускается цепная реакция и образуются белковые агрегаты — амилоиды. Прионы ряда белков вызывают тяжелые патологии: к амилоидозам относятся болезнь Альцгеймера, энцефалопатия крупного рогатого скота («коровье бешенство»), куру, фатальная семейная бессонница и др. Работать с прионами, которые вызывают болезни человека, опасно, известны случаи заболевания исследователей. Но дрожжевые прионы стали удобной и безопасной моделью для изучения механизма возникновения и роста амилоидных агрегатов.
беседа с академиком Сергеем Георгиевичем Инге-Вечтомовым
опубликовано на PCR.NEWS https://pcr.news/history/sergey-inge-vechtomov-smysl-zhizni-eto-i-est-nauka/
Сергей Инге-Вечтомов: «Смысл жизни — это и есть наука»
Среди наших собеседников немало родившихся в городе на Неве. Но, как правило, во время блокады они были эвакуированы. Академик Сергей Георгиевич Инге-Вечтомов всю блокаду провел в родном городе. Он, как и многие другие, хорошо помнит времена гонений на генетику, а его учителями были Михаил Ефимович Лобашев и Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский. Сергей Георгиевич живет в Петербурге всю свою жизнь и никуда уезжать как не собирался, так и не собирается.
Сергей Георгиевич Инге-Вечтомов — не только крупный ученый, но и выдающийся организатор науки, один из людей, которые создавали молекулярную генетику в нашей стране. По его учебнику «Генетика с основами селекции», первое издание которого вышло в 1989 году, учились поколения студентов в СССР и РФ. Среди его собственных исследований особое место занимает генетика дрожжей. У дрожжей, как и у всех эукариот, есть гены, кодирующие белки — регуляторы активности других генов. Инге-Вечтомов с коллегами изучали гены факторов терминации трансляции (белков, которые участвуют в завершении синтеза белка на матрице РНК). У одного из этих белков обнаружили прионные свойства — его «инфекционная» форма с аномальной третичной структурой, получившая название «цитоплазматический фактор [PSI+]», может перестраивать нормальные молекулы того же белка; запускается цепная реакция и образуются белковые агрегаты — амилоиды. Прионы ряда белков вызывают тяжелые патологии: к амилоидозам относятся болезнь Альцгеймера, энцефалопатия крупного рогатого скота («коровье бешенство»), куру, фатальная семейная бессонница и др. Работать с прионами, которые вызывают болезни человека, опасно, известны случаи заболевания исследователей. Но дрожжевые прионы стали удобной и безопасной моделью для изучения механизма возникновения и роста амилоидных агрегатов.
pcr.news
Сергей Инге-Вечтомов: «Смысл жизни — это и есть наука»
❤6
Блокадное детство
Я коренной петербуржец. Родился и всю жизнь прожил в Ленинграде. Появление мое на свет случилось 4 апреля 1939 года. Мои родители — литераторы. Отец — поэт Юрий Инге, мама — поэт и журналист Елена Вечтомова. Отношения их не были гладкими, как, наверное, и положено двум творческим личностям, но они, безусловно, любили друг друга.
Когда началась война, по радио читали поэму отца, которая так и называлась — «Война началась». Меня часто спрашивают: откуда он об этом узнал? Или сумел написать поэму так быстро? Конечно, нет. Ощущение скорой войны витало в воздухе, он это чувствовал.
Отца я почти не застал. Он ушел на фронт и вскоре погиб. Мы с мамой остались в Ленинграде и пробыли там всю блокаду. Мама хотела меня эвакуировать, но в тот момент, когда еще можно было это сделать, она получила какое-то срочное задание, и все пришлось отложить. А потом уже было поздно. Она была из той породы журналистов, которые готовы «трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете».
Но я благодарен матери за то, что меня не эвакуировала. Это был урок на всю жизнь. В детском сознании жуткие картины войны трансформируются, воспринимаются по-другому. Я хорошо помню питерский снег, санки, на которых возили воду из Невы, окоченевшие тела, лежавшие неподвижно — я тогда не отдавал себе отчета, почему они не встают. Во всей этой застывшей картине для меня было некое величие и торжественная красота. Всё это врезалось в память как знак отрицания войн. Те, кто ничего подобного в жизни не пережил, не понимает, почему война – это самое страшное зло.
Учителя
Учиться я пошел на биофак Ленинградского университета. С ним, как и с городом на Неве, я тоже связан всю жизнь. Сначала учился, потом многие годы работал, преподавал. В то время, когда я туда поступил, всех генетиков и «им сочувствующих» из университета выгнали.
Я коренной петербуржец. Родился и всю жизнь прожил в Ленинграде. Появление мое на свет случилось 4 апреля 1939 года. Мои родители — литераторы. Отец — поэт Юрий Инге, мама — поэт и журналист Елена Вечтомова. Отношения их не были гладкими, как, наверное, и положено двум творческим личностям, но они, безусловно, любили друг друга.
Когда началась война, по радио читали поэму отца, которая так и называлась — «Война началась». Меня часто спрашивают: откуда он об этом узнал? Или сумел написать поэму так быстро? Конечно, нет. Ощущение скорой войны витало в воздухе, он это чувствовал.
Отца я почти не застал. Он ушел на фронт и вскоре погиб. Мы с мамой остались в Ленинграде и пробыли там всю блокаду. Мама хотела меня эвакуировать, но в тот момент, когда еще можно было это сделать, она получила какое-то срочное задание, и все пришлось отложить. А потом уже было поздно. Она была из той породы журналистов, которые готовы «трое суток не спать, трое суток шагать ради нескольких строчек в газете».
Но я благодарен матери за то, что меня не эвакуировала. Это был урок на всю жизнь. В детском сознании жуткие картины войны трансформируются, воспринимаются по-другому. Я хорошо помню питерский снег, санки, на которых возили воду из Невы, окоченевшие тела, лежавшие неподвижно — я тогда не отдавал себе отчета, почему они не встают. Во всей этой застывшей картине для меня было некое величие и торжественная красота. Всё это врезалось в память как знак отрицания войн. Те, кто ничего подобного в жизни не пережил, не понимает, почему война – это самое страшное зло.
Учителя
Учиться я пошел на биофак Ленинградского университета. С ним, как и с городом на Неве, я тоже связан всю жизнь. Сначала учился, потом многие годы работал, преподавал. В то время, когда я туда поступил, всех генетиков и «им сочувствующих» из университета выгнали.
❤12
В моей научной жизни два человека сыграли главную роль. Это Михаил Ефимович Лобашев, прототип Сани Григорьева из «Двух капитанов». До его приезда в Ленинград биографии совпадают один к одному. Лобашев увлекался изобразительным искусством, его брали в Академию художеств без экзаменов, но одновременно он интересовался биологией, которая победила: он поступил в университет.
Второй человек, тоже литературный персонаж — Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, Зубр. Он для Даниила Гранина был Зубром, а для нас — Дедом. История очень непростая. Американцы предложили Тимофееву-Ресовскому, работавшему в Германии, после войны эмигрировать в США. Он отказался. А наши предложили ему ехать в СССР, организовывать Институт радиобиологии. И он принял это предложение.
Но после пересечения границы он попал в лагерь. И, как шутил Дед, «я никакой работы не боюсь, только землю копать не люблю, очень много я ее копал». Институт построили — и хватились: а где человек, ради которого его строили? Нашли его в лагере, после чего сразу выпустили. Это уже пятидесятые годы.
Тимофеев-Ресовский вел большую работу на Урале, проводил там семинары. Познакомился с Лобашевым на квартире у Даниила Александровича Гранина. Я как-то заезжал к Гранину, он говорит: «Я вам сейчас кое-что покажу», и провел в комнату. И там он рассказал: здесь впервые встретились Лобашев и Тимофеев-Ресовский.
Второй человек, тоже литературный персонаж — Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский, Зубр. Он для Даниила Гранина был Зубром, а для нас — Дедом. История очень непростая. Американцы предложили Тимофееву-Ресовскому, работавшему в Германии, после войны эмигрировать в США. Он отказался. А наши предложили ему ехать в СССР, организовывать Институт радиобиологии. И он принял это предложение.
Но после пересечения границы он попал в лагерь. И, как шутил Дед, «я никакой работы не боюсь, только землю копать не люблю, очень много я ее копал». Институт построили — и хватились: а где человек, ради которого его строили? Нашли его в лагере, после чего сразу выпустили. Это уже пятидесятые годы.
Тимофеев-Ресовский вел большую работу на Урале, проводил там семинары. Познакомился с Лобашевым на квартире у Даниила Александровича Гранина. Я как-то заезжал к Гранину, он говорит: «Я вам сейчас кое-что покажу», и провел в комнату. И там он рассказал: здесь впервые встретились Лобашев и Тимофеев-Ресовский.
❤5
Интересно, что Лобашев абсолютно пролетарского происхождения, до мозга костей, такой Саня Григорьев — поздно начал говорить, читать. Был детдомовским, бежал оттуда, потом снова попал в детдом. А Тимофеев-Ресовский из дворян. Говорил, что у него в роду были даже черноморские пираты!
И Лобашев с порога сказал: «Ты же гитлеровец», на что Тимофеев-Ресовский не полез за словом в карман: «А ты — сталинист». Это было начало шестидесятых. Они оба хорошо владели «русским матерным», костерили друг друга около часа, потом выпили бутылку водки и стали лучшими друзьями до конца дней Лобашева. Дед каждый год приезжал к нам на кафедру и читал там лекции. Это было нечто! Он не мог читать лекции сидя и метался по аудитории в теснейшем контакте с ней. Сейчас это называется, кажется, интерактивом. Сейчас и от русского языка почти ничего не осталось. Когда я по радио слышу слово «подкаст», я начинаю пользоваться тем самым русским языком, на котором изъяснялись в острые моменты мои учителя.
Последний раз Тимофеев-Ресовский был на кафедре где-то в 1972 году, уже после кончины Лобашева в 1971-м. Если говорить о научном потенциале этих двух людей, они были во многом противоположны и дополняли друг друга. Скажем, теория попадания и мишени, на которой строилась ранняя мутационная теория, что квант энергии попадает в молекулу гена, и она перестраивается — это идея Тимофеева-Ресовского, Циммера и Дельбрюка. А Лобашев развивал совершенно другой подход. Он поставил рядом два слова: «мутация» и «репарация», исходя из того, что гены имеют белковую природу, но это, как потом оказалось, неверно. По Лобашеву, сначала происходит первичное, предмутационное повреждение генетического материала, которое затем подвергается репарации. Генетическая роль ДНК в дальнейшем была доказана и принята, а процесс репарации оказался приложимым и к ДНК. Так что они друг друга дополнили.
Лобашев еще был автором теории сигнальной наследственности. По Павлову вторая сигнальная система — это то, что сделало человека человеком. Это передача информации уже не при помощи молекул ДНК, а при помощи сигналов, подражания, обучения. Это то, что наиболее сильно развито в человеке по сравнению с другими млекопитающими. Это два неоценимых вклада Лобашева: физиологическая гипотеза, а теперь уже теория мутационного процесса, репарация первичных повреждений генетического материала и теория сигнальной наследственности.
Кроме того, я учился у Лобашева общению с людьми. У него на кафедре были самые разные люди, в том числе Яков Самуилович Айзенштат, ярый мичуринец. Казалось бы: все разоблачено, зачем такого держать? Для разнообразия. Как он говорил: «Чтобы все видели, какой ерундой вы тут занимаетесь». Мичуринец бурчал, но терпел. Это все было очень поучительно.
Первая моя работа в науке была связана с помощью дипломанту нашей кафедры Елене Михайловне Лучниковой. Она делала свою дипломную работу, и когда я пришел на кафедру, меня приставили к ней — помогать считать мух. Работа ее была посвящена действию рентгеновских лучей и высокой температуры на процесс кроссинговера — обмена участками хромосом. Если рентген мутагенный фактор, то температура — не мутагенный фактор, тем не менее она влияет на генетические процессы. С этого все началось.
И Лобашев с порога сказал: «Ты же гитлеровец», на что Тимофеев-Ресовский не полез за словом в карман: «А ты — сталинист». Это было начало шестидесятых. Они оба хорошо владели «русским матерным», костерили друг друга около часа, потом выпили бутылку водки и стали лучшими друзьями до конца дней Лобашева. Дед каждый год приезжал к нам на кафедру и читал там лекции. Это было нечто! Он не мог читать лекции сидя и метался по аудитории в теснейшем контакте с ней. Сейчас это называется, кажется, интерактивом. Сейчас и от русского языка почти ничего не осталось. Когда я по радио слышу слово «подкаст», я начинаю пользоваться тем самым русским языком, на котором изъяснялись в острые моменты мои учителя.
Последний раз Тимофеев-Ресовский был на кафедре где-то в 1972 году, уже после кончины Лобашева в 1971-м. Если говорить о научном потенциале этих двух людей, они были во многом противоположны и дополняли друг друга. Скажем, теория попадания и мишени, на которой строилась ранняя мутационная теория, что квант энергии попадает в молекулу гена, и она перестраивается — это идея Тимофеева-Ресовского, Циммера и Дельбрюка. А Лобашев развивал совершенно другой подход. Он поставил рядом два слова: «мутация» и «репарация», исходя из того, что гены имеют белковую природу, но это, как потом оказалось, неверно. По Лобашеву, сначала происходит первичное, предмутационное повреждение генетического материала, которое затем подвергается репарации. Генетическая роль ДНК в дальнейшем была доказана и принята, а процесс репарации оказался приложимым и к ДНК. Так что они друг друга дополнили.
Лобашев еще был автором теории сигнальной наследственности. По Павлову вторая сигнальная система — это то, что сделало человека человеком. Это передача информации уже не при помощи молекул ДНК, а при помощи сигналов, подражания, обучения. Это то, что наиболее сильно развито в человеке по сравнению с другими млекопитающими. Это два неоценимых вклада Лобашева: физиологическая гипотеза, а теперь уже теория мутационного процесса, репарация первичных повреждений генетического материала и теория сигнальной наследственности.
Кроме того, я учился у Лобашева общению с людьми. У него на кафедре были самые разные люди, в том числе Яков Самуилович Айзенштат, ярый мичуринец. Казалось бы: все разоблачено, зачем такого держать? Для разнообразия. Как он говорил: «Чтобы все видели, какой ерундой вы тут занимаетесь». Мичуринец бурчал, но терпел. Это все было очень поучительно.
Первая моя работа в науке была связана с помощью дипломанту нашей кафедры Елене Михайловне Лучниковой. Она делала свою дипломную работу, и когда я пришел на кафедру, меня приставили к ней — помогать считать мух. Работа ее была посвящена действию рентгеновских лучей и высокой температуры на процесс кроссинговера — обмена участками хромосом. Если рентген мутагенный фактор, то температура — не мутагенный фактор, тем не менее она влияет на генетические процессы. С этого все началось.
❤6
Старый Петергоф
А тем временем на кафедре оказался Илья Артемьевич Захаров, иногда он называет себя Захаров-Гезехус. Он закончил кафедру микробиологии и пришел к Лобашеву на кафедру генетики. Благодаря ему на кафедре стала развиваться генетика микроорганизмов. Это было очень дальновидно: микробы перспективный для генетического анализа объект с большой разрешающей способностью. Он меня сманил переехать в Петергоф, в лабораторию генетики биологического института нашего университета. Здесь я впервые освоил микроманипулятор для проведения генетического (тетрадного) анализа дрожжей. Затем мы усовершенствовали генанализ в случайной выборке аскоспор дрожжей, применяя пищеварительный сок виноградной улитки для переваривания оболочек асков — продуктов мейоза дрожжей.
Института теперь уже нет. Новый ректор университета, сменивший Людмилу Алексеевну Вербицкую на этом посту, ликвидировал все институты — и физический, и геологический, и химический. Все институты обладали правами юрлица. Это право сохранил только юрфак.
Жизнь моя проходила между Ленинградом (кафедра генетики и преподавательская работа) и Старым Петергофом (экспериментальная работа в лаборатории). Некоторые события стимулировали мое переселение в Петергоф. По постановлению партии и правительства от 1974 года в ряде университетов были построены корпуса молекулярной биологии и молекулярной генетики. В нашем университете был построен не корпус молекулярной биологии и молекулярной генетики, а корпус молекулярной генетики и молекулярной биологии. Это показатель того, что мы неплохо работали именно как генетики.
Строили с 1986 года. Когда мы поселились в Петергофе, а это было в 1978 году, нам было видно строительную площадку. Я купил артиллерийский бинокль, чтобы следить за тем, чтоб ничего не украли. Мы на каждом этаже поставили железные решетчатые двери. Дежурили сутками во время строительства, чтобы унитазы не унесли. За основу этого корпуса был принят план корпуса Чикагского университета.
После смерти Лобашева я стал исполнять обязанности завкафедрой генетики и 43 года ею руководил, c 1972 года и до 2015-го. Потом ушел по собственному желанию с этой позиции. Обычно с таких постов люди уходят ногами вперед. Меня спрашивали: а что это я? А мне было интересно: что будет потом? Ничего — кафедра уцелела и продолжает работать.
А тем временем на кафедре оказался Илья Артемьевич Захаров, иногда он называет себя Захаров-Гезехус. Он закончил кафедру микробиологии и пришел к Лобашеву на кафедру генетики. Благодаря ему на кафедре стала развиваться генетика микроорганизмов. Это было очень дальновидно: микробы перспективный для генетического анализа объект с большой разрешающей способностью. Он меня сманил переехать в Петергоф, в лабораторию генетики биологического института нашего университета. Здесь я впервые освоил микроманипулятор для проведения генетического (тетрадного) анализа дрожжей. Затем мы усовершенствовали генанализ в случайной выборке аскоспор дрожжей, применяя пищеварительный сок виноградной улитки для переваривания оболочек асков — продуктов мейоза дрожжей.
Института теперь уже нет. Новый ректор университета, сменивший Людмилу Алексеевну Вербицкую на этом посту, ликвидировал все институты — и физический, и геологический, и химический. Все институты обладали правами юрлица. Это право сохранил только юрфак.
Жизнь моя проходила между Ленинградом (кафедра генетики и преподавательская работа) и Старым Петергофом (экспериментальная работа в лаборатории). Некоторые события стимулировали мое переселение в Петергоф. По постановлению партии и правительства от 1974 года в ряде университетов были построены корпуса молекулярной биологии и молекулярной генетики. В нашем университете был построен не корпус молекулярной биологии и молекулярной генетики, а корпус молекулярной генетики и молекулярной биологии. Это показатель того, что мы неплохо работали именно как генетики.
Строили с 1986 года. Когда мы поселились в Петергофе, а это было в 1978 году, нам было видно строительную площадку. Я купил артиллерийский бинокль, чтобы следить за тем, чтоб ничего не украли. Мы на каждом этаже поставили железные решетчатые двери. Дежурили сутками во время строительства, чтобы унитазы не унесли. За основу этого корпуса был принят план корпуса Чикагского университета.
После смерти Лобашева я стал исполнять обязанности завкафедрой генетики и 43 года ею руководил, c 1972 года и до 2015-го. Потом ушел по собственному желанию с этой позиции. Обычно с таких постов люди уходят ногами вперед. Меня спрашивали: а что это я? А мне было интересно: что будет потом? Ничего — кафедра уцелела и продолжает работать.
❤7👍1
Парадигмы и парадоксы
Надо принять во внимание то, что легло в основу нашей политики на кафедре — структура научного метода. Тут нужно некоторое отступление. В 1970 году на русском языке вышла книга Томаса Куна «Структура научных революций». В этой книге он ввел понятие парадигмы. Множество раз он этим термином пользуется — и не дает определения.
Ближе всего к определению понятия парадигмы пришел Никита Николаевич Хромов-Борисов — выпускник химфака, потом наш сотрудник. В шутку или всерьез он сказал: «Наука есть круговая порука гипотез». Замените слово «наука» на слово «парадигмы» — и получите лучшее определение этого понятия. Так что мы к понятию научного метода еще и творчески подошли.
Вторая корректива, которую мы внесли в описание структуры научного метода: по Томасу Куну возникают факты, которые не укладываются в парадигму. Он предложил назвать их «аномалиями». Я предлагаю называть их «парадоксами», как антоним к «парадигмам». Парадигмы и парадоксы — это движущие силы развития науки. Можно иллюстрировать то, как на основании парадоксов складываются новые парадигмы, где предыдущие играют лишь частную роль.
Надо принять во внимание то, что легло в основу нашей политики на кафедре — структура научного метода. Тут нужно некоторое отступление. В 1970 году на русском языке вышла книга Томаса Куна «Структура научных революций». В этой книге он ввел понятие парадигмы. Множество раз он этим термином пользуется — и не дает определения.
Ближе всего к определению понятия парадигмы пришел Никита Николаевич Хромов-Борисов — выпускник химфака, потом наш сотрудник. В шутку или всерьез он сказал: «Наука есть круговая порука гипотез». Замените слово «наука» на слово «парадигмы» — и получите лучшее определение этого понятия. Так что мы к понятию научного метода еще и творчески подошли.
Вторая корректива, которую мы внесли в описание структуры научного метода: по Томасу Куну возникают факты, которые не укладываются в парадигму. Он предложил назвать их «аномалиями». Я предлагаю называть их «парадоксами», как антоним к «парадигмам». Парадигмы и парадоксы — это движущие силы развития науки. Можно иллюстрировать то, как на основании парадоксов складываются новые парадигмы, где предыдущие играют лишь частную роль.
❤9
Например, хромосомная теория наследственности — это парадокс менделизма. Сцепление, нарушение соотношения 9:3:3:1 в дигибридном скрещивании прекрасно объясняется хромосомной теорией, и менделизм становится частным случаем новой парадигмы. Это можно видеть на каждом шагу.
Я страстный поклонник структуры научного метода, и удивляюсь, что его не пропагандируют у нас в стране. Про «поповщину» — пожалуйста, религия вдруг стала новой идеологией.
Дрожжи сообщают о мутагенных факторах
Помимо работы на кафедре, я долгие годы работал в питерском филиале Института общей генетики. Я и сейчас там на основной ставке в качестве научного руководителя. До 2022 года был директором этого филиала. А организовали мы этот филиал благодаря благоприятному отношению Юрия Петровича Алтухова, тогдашнего директора Института общей генетики, и Людмилы Алексеевны Вербицкой, ректора нашего университета. Основу филиала составили сотрудники нашей кафедры. Он и сегодня неплохо работает по фенотипическому проявлению первичных повреждений генетического материала, это наследие Лобашева. Мы это делали на модельном объекте — дрожжах, где пол определяет один ген и можно показать, что после мутагенного воздействия пол временно меняется, а потом возвращается в прежнее состояние. То есть мы убедились, что Лобашев был молодец.
Мутационный процесс — случайный, он затрагивает все гены, в том числе и те, которые определяют пол у дрожжей. Но если репарация восстанавливает все, то и пол восстанавливается, у дрожжей это называется «тип спаривания». А если происходит нетождественная репарация этого изменения, то структура ДНК восстанавливается, но уже будет пара не А-Т, а пара G-C, то есть другой пол.
Эти работы мы проводили в филиале Института общей генетики и сейчас проводим. На этой модели мы сделали хорошую тест-систему для генетической токсикологии. Когда мы хотим узнать генетическую активность того или иного соединения или физического воздействия, мы видим не только мутационные изменения, но и повреждения, которые потом удаляются при помощи репарации. (Подробнее о том, как мутации изменяют тип спаривания у дрожжей и каким образом это позволяет создать тест-системы, можно прочитать здесь. — PCR.NEWS.)
Красные мутации
Наверное, безотчетно, но исследование структуры научного метода привело меня к проблеме гена. Это центральная проблема генетики 1960-х годов. Тогда в мире увлекались созданием систем «ген-фермент», они же мутационные системы. Люди выбирали какой-то ген, получали по нему огромное количество мутаций, изучали их проявление, взаимодействие, рекомбинацию, белки и ферменты, которые они кодируют, как они меняются.
У нас в этом преуспел Сос Исаакович Алиханян, по-моему, они изучали триптофан-синтетазный ген кишечной палочки. А мы сели на два гена дрожжей — ADE1 и ADE2, мутация которых приводит к появлению красных колоний. Когда меня американцы спрашивали: «А почему вы сели на эти гены?», я отвечал: «Так они красные мутации дают, мы же советские люди!»
Это было в 1967-1968 гг., когда я стажировался в Йельском университете, а также в Беркли в Калифорнии. Это отдельная история. Ни одна лаборатория, куда я просился, меня якобы не приняла. Как потом выяснилось, Боба Мортимера, ведущего генетика дрожжей, к которому я рвался, даже не поставили в известность, что к нему просится человек из СССР. В конце концов я к нему попал и около месяца стажировался.
Остаться в Америке возможность, конечно, была. Но не было особого желания. Этот город — мой город, эта страна — моя страна. Несмотря ни на что. Подобного тому, что здесь творится, нигде больше нет. Ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Но это все мое, ничего тут не сделать.
А что положительного, спросите вы? Русский характер — люди с часто непредсказуемыми поступками, а в науке это очень важно. Портрет Пушкина висит в моем рабочем кабинете в воспитательных целях, чтобы мой внук понял, что такое русская культура. Это же русская физиономия. Да-да, Пушкин — русский.
Я страстный поклонник структуры научного метода, и удивляюсь, что его не пропагандируют у нас в стране. Про «поповщину» — пожалуйста, религия вдруг стала новой идеологией.
Дрожжи сообщают о мутагенных факторах
Помимо работы на кафедре, я долгие годы работал в питерском филиале Института общей генетики. Я и сейчас там на основной ставке в качестве научного руководителя. До 2022 года был директором этого филиала. А организовали мы этот филиал благодаря благоприятному отношению Юрия Петровича Алтухова, тогдашнего директора Института общей генетики, и Людмилы Алексеевны Вербицкой, ректора нашего университета. Основу филиала составили сотрудники нашей кафедры. Он и сегодня неплохо работает по фенотипическому проявлению первичных повреждений генетического материала, это наследие Лобашева. Мы это делали на модельном объекте — дрожжах, где пол определяет один ген и можно показать, что после мутагенного воздействия пол временно меняется, а потом возвращается в прежнее состояние. То есть мы убедились, что Лобашев был молодец.
Мутационный процесс — случайный, он затрагивает все гены, в том числе и те, которые определяют пол у дрожжей. Но если репарация восстанавливает все, то и пол восстанавливается, у дрожжей это называется «тип спаривания». А если происходит нетождественная репарация этого изменения, то структура ДНК восстанавливается, но уже будет пара не А-Т, а пара G-C, то есть другой пол.
Эти работы мы проводили в филиале Института общей генетики и сейчас проводим. На этой модели мы сделали хорошую тест-систему для генетической токсикологии. Когда мы хотим узнать генетическую активность того или иного соединения или физического воздействия, мы видим не только мутационные изменения, но и повреждения, которые потом удаляются при помощи репарации. (Подробнее о том, как мутации изменяют тип спаривания у дрожжей и каким образом это позволяет создать тест-системы, можно прочитать здесь. — PCR.NEWS.)
Красные мутации
Наверное, безотчетно, но исследование структуры научного метода привело меня к проблеме гена. Это центральная проблема генетики 1960-х годов. Тогда в мире увлекались созданием систем «ген-фермент», они же мутационные системы. Люди выбирали какой-то ген, получали по нему огромное количество мутаций, изучали их проявление, взаимодействие, рекомбинацию, белки и ферменты, которые они кодируют, как они меняются.
У нас в этом преуспел Сос Исаакович Алиханян, по-моему, они изучали триптофан-синтетазный ген кишечной палочки. А мы сели на два гена дрожжей — ADE1 и ADE2, мутация которых приводит к появлению красных колоний. Когда меня американцы спрашивали: «А почему вы сели на эти гены?», я отвечал: «Так они красные мутации дают, мы же советские люди!»
Это было в 1967-1968 гг., когда я стажировался в Йельском университете, а также в Беркли в Калифорнии. Это отдельная история. Ни одна лаборатория, куда я просился, меня якобы не приняла. Как потом выяснилось, Боба Мортимера, ведущего генетика дрожжей, к которому я рвался, даже не поставили в известность, что к нему просится человек из СССР. В конце концов я к нему попал и около месяца стажировался.
Остаться в Америке возможность, конечно, была. Но не было особого желания. Этот город — мой город, эта страна — моя страна. Несмотря ни на что. Подобного тому, что здесь творится, нигде больше нет. Ни в положительном, ни в отрицательном смысле. Но это все мое, ничего тут не сделать.
А что положительного, спросите вы? Русский характер — люди с часто непредсказуемыми поступками, а в науке это очень важно. Портрет Пушкина висит в моем рабочем кабинете в воспитательных целях, чтобы мой внук понял, что такое русская культура. Это же русская физиономия. Да-да, Пушкин — русский.
👍6❤2