Ветер. Какой же сильный ветер. Сутки уже.

Его и видно, и слышно.

Деревья шевелятся. Сосна, итак, кривенькая, так еще и трясет всю.

Дом весело позвякивает. Будто есть в нем кто-то еще. Окна вжимаются, стены откликаются. Комната охлаждается быстрей.

Синицы не скачут. Котов не видно. Из леса доносится гул.

А вообще обещали рекорд. Плюс восемь. Но с таким ветром даже в плюс девять выходить не захочется.

Доброе утро!

Иногда на меня, как на всякого веселого человека, накатывают вредные мысли.

Сегодня это случилось на пробежке. Примерно вот так они, эти мысли, звучали.

Бежишь медленно. Жизнь прожита зря. После смерти только пустота будет. Царских монеток тебе не видать. Ничего не успел и никуда уже не успеешь. Ту-ту, твой поезд. Ту-ту!

Я подумал выплакать эти мысли, но, во-первых, плакать на бегу неудобно. Во-вторых, я никогда не выплакивал мысли. Я не хотел, что бы они подумали, что довели меня до слез.

Я хотел добиться от этих мыслей ровно обратного чувства. Я решил сам довести их до слез.

Как-то слишком много пафоса, ребята, объяснял я мыслям. Как-то все это театрально, да при том еще и будто из вне общим тревожным умом надиктовано. Как-то все это не мое.

И развеетесь-то вы от любой встречной улыбки, доброго словечка, или сразу как я задышу. Так что, давайте. Наплачьте мне полную печень слез.

Я улыбался. Внутри меня плакали мысли.

Но одна мысль не плакала. И никакого пафоса в ней не было. Она единственная была точной и действительно обидной.

Я начал сомневаться, что увижу царские монетки.

На фотографии целых три неба.

Надо мной – голубое, с ярко-белыми рваными облаками.

За рекой – темно-серое, мрачное. Река не пропускает его в деревню.

И от меня до леса вдаль до самого горизонта, и может до самой Австралии, тянется среднее небо. Серое, но не такое страшное.

А ночью был снег. Мокрый, растает вот-вот. В прошлом году такой же снег валил два дня, не растаял и вырубил связь. Но кто ж об этом помнит.

Снег. Он же для радости.

Я даже снеговичка слепил, маленького, размером с пол кошки. Хотел закрепить его повыше – на шесток для бельевой веревки. Снеговичок не выдержал и сломался.

Лежит теперь в траве под голубым небом. Снег!

Резинку убрал, с ней он слишком весело выглядит.

А мне бы хотелось, чтобы синицы почитали этого снеговика.

Привет. Мы будем счастливы теперь. И навсегда.

Вот кто-то смотрит восторженно: звееезды! Может даже медведица какая-нибудь ему тут мерещится.

И пусть смотрит, и пусть. Но вообще, созвездие Ориона с медведицей перепутать. Это ж надо!

Я бы так оплошать никогда не смог. Уже часов десять, как никогда бы не смог.

Снеговик еще держится, исхудал немного, да и только.

Но рядом с ним совсем не осталось гречки, и синица не прилетает.

Ничего, будет снеговику уроком.

Фотография вчерашняя, мог бы сразу все понять. А может и понял, потому как грустным он сегодня не выглядит. Хоть и пасмурно.

Не долго, чувствую, осталось снеговичку.

На улице дождь, небольшой плюс, прогноз для него неутешительный.

Погода очень напоминает прошлый год, когда пропало электричество и всякая связь. Мокрого снега пока нет. Но МЧС о нем уже предупреждает.

Ночь прошла. Снеговичок сбежал. И снова наступила осень.

С утра еще туман пытался удивлять, но куда ему, полупрозрачному. Филя с Ноябрем приходили. Синицы в дом заглядывали, на заборчик у окна садилась сорока.

Звезд новых не обнаружил – облачно.

Картинка позавчерашняя. Сегодня только пятно от снеговика успел сфотографировать, ни к чему на него смотреть.

Доброго дня!

Ребятишки, непойманные Холденом Колфилдом, приземляются в карьер возле моей деревни. Глупыми американскими задницами падают они на мудрый тверской песок.

Им не больно. Тверской песок добр и снисходителен. Он всем дает шанс. 

Ребятишки бегут ко мне, и я их сразу отчитываю. Зачем, говорю, вы хотели во взрослую жизнь. Почему не дали Холдену вас поймать?

Они смотрят на меня тупыми американскими лицами. Я кричу. Они плачут, потому что не видят в моих руках гамбургера.

Хотели взрослой жизни? Обвели старину Колфилда? Что вы мне скажете будущие юристы, квотербеки и архитекторы, что?

Они не слушают. Они увидели мухоморы, перепутали их с гамбургерами и откусывают от шляпки, не трогая ножку. Я подхожу и смотрю сверху вниз. В веселый мухомор впились зубами бестолковые американские дети.

Я набираю пригоршню мудрого тверского песка и бросаю в глупых детей. Они злятся. Они не знают, что я их спасаю.

Но уже поздно.

Измученные мухомором, обласканные песком и оставленные Холденом Колфилдом американские дети разбредаются по лесу. Не знаю, что с ними случается. Но на рассвете я не встречаю ни одного американского ребенка.

Два дня синицу голодом морил.

А все потому, что не видел в ее глазах грусти по поводу утраты снеговичка.

И вот сегодня, когда наконец заметил, что синица образумилась и опечалилась, насыпал гречки.

Доброе утро!

Ноябрь превращается в синицу.

Вышел с утра на крылечко, покурить да на снежок посмотреть.

И что же вижу? По крыльцу ночью ходила птица. Скорей всего она топталась и у двери, просто там снега нет, и следов не видно.

По крыльцу! Грязными лапами! Это ж надо.

И даже пера не обронила, чтоб мне знать кого искать.