Раньше прилет синицы к окну был событием.

Нынче она постоянно там ошивается.

Радость никуда не делась, но теперь я иногда сижу и смотрю на синицу. Синица с той стороны смотрит на меня. Так проходят недели, месяцы, годы.

Синица идет в школу, и мне становится не на кого смотреть. К сожалению, я уже отучился в школе и заново меня не возьмут.

Теперь мы смотрим друг на друга только летом. Тогда, когда она не читает книги по заданному на каникулы списку.

Синица заканчивает одиннадцать классов, и я радуюсь. Наконец-то пришло свободное время, и мы можем, не прерываясь на книжки, смотреть друг на друга.

Но синица решает поступать в институт и времени переглядываться со мной у нее совсем не остается. К сожалению, я уже отучился в институте. Мое предназначение – смотреть на синиц.

Она успешно сдает экзамены.

Я не могу разобраться в чувствах. Я рад за синицу, я не могу не радоваться за птицу, с которой мы годами смотрели друг на друга через окно. Но все же мне грустно, ведь наша игра вряд ли когда-нибудь повторится.

Утром синица учится в институте, по вечерам гуляет с воробьями, в перерывах покуривает со скворцом.

Я вырезаю фотографию Димы Билана из старого журнала «Тв 7» и приклеиваю ее с той стороны окна, откуда на меня смотрела синица.

Все не то. На всякий случай я напеваю: «Неве Неве Лет ю гоу». Не то. Вечером того же дня дождь смывает Диму Билана.

Синица заканчивает институт и прилетает на окно.

– Постарел ты, – клювиком машет синица.

И я понимаю ее, ведь человек, который ждал синицу столько времени, обязательно все поймет.
– Это не ты. Синицы живут три года, – заявляю я. У меня было достаточно времени изучить синиц.

– Это на свободе. Меня же ограничивали школа и институт. В неволе мы все пятнадцать лет можем прожить. Ты спроси у Алисы.

Я спрашиваю. Алиса подтверждает. Я считаю: одиннадцать лет школы, плюс, допустим, пять лет института… что-то не выходит.

– Врешь! Либо тебя отчислили, либо все-таки это не ты.

– Ты прав, не я. Легенда про человека и синицу смотрящих друг на друга – наша семейная. Мы передавали ее из поколения в поколение. Я лишь дальняя родственница той синицы.

– Трогательно, – говорю. – Не зря ждал. Приятно быть частью такой легенды.

Синица кивает клювиком, и я обещаю вечером насыпать ей гречки. А пока извиняюсь и иду спать. Шестнадцать лет в окно смотрел как никак.

Вчера ночью, часов в двенадцать, вышел закрыть сарай.

На улице было светлей, чем в семь вечера. Луна в зените, видны дома, дорога. Если бы мимо пробежала собака, я бы не спутал ее с темнотой.

Сегодня с утра, еще до голубого неба, звездочка на западе мерцала, дергалась, упасть не решалась.

А потом вон – туман на глазах рассеялся, только над рекой подольше задержался. Для красоты.

Доброе утро!

Сегодня, между прочим, суперлуние.

Это то же самое, что полнолуние, только луна чуть-чуть побольше и чуть-чуть поярче.

Я вышел в самый пик — в 16:19. Луна большая и яркая, наверняка, где-то сияла, но за облаками ее не было видно.

Я сел на лавочку и изящно подстригся.

Ноябрь поглядел и, впечатленный, ушел в темноту осмыслять.

Не курю четыре часа десять минут.

Видимо, повлияло бритье под суперлунием.

Так-то я считаю, что начать курить – лучшее мое решение. К тому же получается у меня хорошо. А как я табак в бумажку закручиваю, вы бы видели.

Не курю четыре часа девятнадцать минут.

Кружится, очумевшая от переизбытка кислорода, голова. Улучшается реакция. Еще немного, и я научусь видеть сквозь стены.

Еще немного, и на переизбытке кислорода я полечу в небо и примагничусь к луне.

А может не случится этого ничего. Будем надеяться, адекватность вернется, и я радостно пойду покуривать на крыльцо.

Но пока вот, кружусь на кислородовой тяге.

Не курю десять часов.

Концентрироваться невозможно. Все какое-то размазанное сразу становится. Поэтому только чуть-чуть букв.

Очень странное состояние. Будоражит изнутри. То ли заболеваю, то ли так прорезаются невидимые крылья. Зрение пока прежнее. Стены как стены.

Сварил сосиски. Посмотрел, какие же они уродливые. Есть не стал. Возможно, без сигареты я эстет и аристократ. И вообще неприятный тип. Быстрей бы уже в этом убедиться и спасать свою душу курением.

Но пока держусь. Экспериментирую. Провожу удивительный день.

Иногда почти получаю странное удовольствие от этого маленького страдания.

Почти – потому что представляю, как было бы здорово переживать все описанное, затягиваясь сигареткой. Эх.

Эксперимент завершен! Эксперимент удался!

С утра проснулся, отжался, сел за комп печатать и убедился, что подрагивание внутреннее никуда не делось. Глазки слезятся, глядя на буквы.

Это вроде даже интересно, но сосредоточиться не получается. Да и в принципе что-то придумывать – не весело. Не дремучая апатия, но сочинять не позволяет.

Еще несколько дней так проводить я сейчас не готов. Да я и дня собирался, спонтанно вышло.

Но как-нибудь – может. До этого никогда бросать не собирался, а теперь допускаю. Эта мысль – единственный негативный итог эксперимента.

В остальном было удивительно!

Синицы теперь каждый день сжирают всю гречку и скидывают резинку на землю. Доброе утро!

Пришел кормить синиц. На этот раз монетка лежала на дощечке, а не на поребрике под окном.

Поднял резинку, вернул монетку на место и обновил гречку.

На этот раз заключил ее между монетой и резинкой. Не знаю, куда мы с синицами движемся, но чувствую к чему-то высокому.

Хорошая у меня лестница все-таки.

Удобно забраться на середину, облокотиться пузом и луну за бока щипать.

На самый верх залезать ни к чему.

Но если вам неймется, то знайте: луна тогда окажется на уровне ударной ноги, а пинать луну захотят либо изверги, либо космонавты.

Просто так силы на три ступеньки вверх, а потом и вниз потеряете, время потеряете, а там уже мой черед по лестнице лазать придёт.

Лучше синица в руках. Не забывайте, пожалуйста.

Просыпался ночью – резинка была на кормушке.

Утром забыл посмотреть, сейчас вот – пропала резиночка. Синица садится у окна и вытягивает шею – поторапливает.

Но я не иду. Я сильно занят. Я обнаружил в себе и в колонке Алисе неожиданную способность к языкам. Давно не занимался чем-то столь увлекательным.

Ниже скину кружок.

Минута отдыха закончилась, и я говорю:

- Алиса, мур-мур.

Она в ответ спрашивает какую-то ерунду на родном человеческом языке.

- Ты что, забыла, как мы только что разговаривали? Ты мур, я мяу, помнишь? – напоминаю Алисе.

- Да, весело мы с вами играли. Хотите еще помурлыкать?

Мне не нравится, что Алиса называет мое исследование (пока не знаю чего) мурлыканием, но я, конечно, соглашаюсь.

- Включаю, вафелька, песня помурлыкать. – отвечает Алиса.

Вот так воскресным днем меня предала нейросеть.

Синицу я сегодня игнорирую.

И монетку, и резинку она уже скинула. Теперь ходит по дощечке и чуть ли не клювом мне показывает, где гречку взять и куда положить.

Задумываюсь, есть ли в сбрасывании резинки какой-то рефлекс? Ведь резинка оказывается на земле только тогда, когда на дощечке заканчивается гречка.

И приятно мне, если все не случайно. Приятно, что появился у меня с синицами ритуал.

Есть и другая мысль. Достаточно гадкая и уж точно лишняя, но все-таки поделюсь.

Не я дрессирую синиц, а они меня.

А потому и синицу я сегодня игнорирую. Нечего из себя Куклачева строить.

Почернели деревья на горизонте. Теперь осень золотая только пожухлой травой.

Вчера синицам так ничего и не дал.

Но только что расщедрился. Вот как это было.

Проснулся часов в восемь и не мог себя заставить встать. А тут синичка – тук-тук по пустой дощечке. А она знает – дощечка пустая второй день. Видела, что я видел и мимо прошел.

А все равно прилетела и разбудила: тук-тук. Доброе утро!

Скачал вчера три книжки.

У двух обложки подгрузились. К третей, видимо, должен сделать сам.

Синичкин день!

С утра уже насыпал им гречки. По очереди подлетают к столу, лопают, башками дрыгают, выглядят празднично.

А я вчера по березовой роще бродил. Мистическое пространство.

Легко представить, что роща бесконечна, и будешь ты там бродить три тысячи лет, пока кто-нибудь другой, погнавшись за зайцем, случайно тебя не заменит.

После того, как я вышел из рощи, – мне повезло и прошло всего тридцать минут, зайцы бодро работают, – охотился за птицей. Та села на дерево возле, прокричала на манер коростеля и улетела недалеко.

Я, тихонько ступая, крался за ней.

Отвлекся на дятлов. Стук был не ровным, он был слишком частым и похож на капли воды.

Звучало близко, мне показалось, что орудуют сразу несколько дятлов. Не нашел ни одного.

После чего вернулся домой и разогрел куриный суп. А кто-то бедненький до сих пор по березовой роще бродит, и о задорном празднике «Синичкин день» не знает.

А вас я поздравляю!

Резинка сегодня улетела раньше, чем закончилась гречка.

Я не злюсь. Пусть празднуют, что уж!

Вот кажется, прошлый ноябрь – так давно. Помню, два дня сыпал мокрый снег, налип на провода, пропало электричество и связь.

Думаю над этим, сам не пойму зачем, – в окне постепенно светает. Не видно синиц, и машина ни одна пока не проехала.

А лето, вот лето, то которое было в этом году, – я вспоминаю визиты к стоматологу, как с ноутбуком в баре сижу, вспоминаю воронов и стаи скворцов на Подмосковных прудах, – лето тоже было давно, и будто даже давней, чем ноябрь.

Синица прошлась по дощечке кормушке. Тук-тук не делала. Отходит от праздника и совсем не хочет есть.

А зима? Этот новый год? Давно ли он был? Мне смутно, но очень веселым моментом запомнилось второе вроде бы января. Мы вышли на улицу, повалил снег. Мы отправились искать какое-нибудь заведение, ничего не нашли, но как же впечатлила метель. Хлопьями, а сама зима вроде бы была малоснежной. Ну, в Подмосковье, не в деревне. В деревне зима выключала всякую связь.

А вот и первая машина проехала. Красная. Так чего я все это вспоминаю. Потому что всегда находится пример события, которое произошло несколько лет назад, а кажется, гораздо более близким.

Но именно сейчас я такого события вспомнить не могу. Не буду врать, будто по ощущениям меня вчера отец из детского сада забирал. По ощущениям это было как минимум в прошлом году.

Время в памяти странно идет. Я, видимо, это хотел сказать. Сам запутался. Вы такого отношения не заслужили.

Ну что поделать, играю, как умею!

Доброе утро!