Я просыпаюсь то ли в три, то ли в пять.

Зачем-то включаю свет над плитой и ложусь обратно, уже поперек кровати.

Мне снится, как я курю в автобусе и меня немножко ругают. Водитель меняется и в открытое окно переговаривается с ребятами, которые продают кофе прямо на остановке.

Одна из ребят – его дочка. Он вспоминает, как раньше, когда та была маленькой, готовил ей завтраки. Эта сцена меня очень трогает, и я думаю, что нужно ее описать.

Просыпаюсь довольный, еще темно, а значит не поздно. Кипячу воду, наливаю кофе. Думаю, что сцена с водителем и дочкой была трогательной только во сне и писать о ней не обязательно.

Спрашиваю у Алисы погоду – 9 градусов. Не верю и проверяю на термометре. Правда, девять.

Теплый ноябрь – небывалое словосочетание.

Выхожу курить. Продолжаю удивляться погоде. Чуть-чуть ошалевший, проверяю кормушки – синицы за ночь сожрали всю гречку.

И небо такое – мистическое. С запада на восток спешат дымные облака.

Доброе утро.

Раньше прилет синицы к окну был событием.

Нынче она постоянно там ошивается.

Радость никуда не делась, но теперь я иногда сижу и смотрю на синицу. Синица с той стороны смотрит на меня. Так проходят недели, месяцы, годы.

Синица идет в школу, и мне становится не на кого смотреть. К сожалению, я уже отучился в школе и заново меня не возьмут.

Теперь мы смотрим друг на друга только летом. Тогда, когда она не читает книги по заданному на каникулы списку.

Синица заканчивает одиннадцать классов, и я радуюсь. Наконец-то пришло свободное время, и мы можем, не прерываясь на книжки, смотреть друг на друга.

Но синица решает поступать в институт и времени переглядываться со мной у нее совсем не остается. К сожалению, я уже отучился в институте. Мое предназначение – смотреть на синиц.

Она успешно сдает экзамены.

Я не могу разобраться в чувствах. Я рад за синицу, я не могу не радоваться за птицу, с которой мы годами смотрели друг на друга через окно. Но все же мне грустно, ведь наша игра вряд ли когда-нибудь повторится.

Утром синица учится в институте, по вечерам гуляет с воробьями, в перерывах покуривает со скворцом.

Я вырезаю фотографию Димы Билана из старого журнала «Тв 7» и приклеиваю ее с той стороны окна, откуда на меня смотрела синица.

Все не то. На всякий случай я напеваю: «Неве Неве Лет ю гоу». Не то. Вечером того же дня дождь смывает Диму Билана.

Синица заканчивает институт и прилетает на окно.

– Постарел ты, – клювиком машет синица.

И я понимаю ее, ведь человек, который ждал синицу столько времени, обязательно все поймет.
– Это не ты. Синицы живут три года, – заявляю я. У меня было достаточно времени изучить синиц.

– Это на свободе. Меня же ограничивали школа и институт. В неволе мы все пятнадцать лет можем прожить. Ты спроси у Алисы.

Я спрашиваю. Алиса подтверждает. Я считаю: одиннадцать лет школы, плюс, допустим, пять лет института… что-то не выходит.

– Врешь! Либо тебя отчислили, либо все-таки это не ты.

– Ты прав, не я. Легенда про человека и синицу смотрящих друг на друга – наша семейная. Мы передавали ее из поколения в поколение. Я лишь дальняя родственница той синицы.

– Трогательно, – говорю. – Не зря ждал. Приятно быть частью такой легенды.

Синица кивает клювиком, и я обещаю вечером насыпать ей гречки. А пока извиняюсь и иду спать. Шестнадцать лет в окно смотрел как никак.

Вчера ночью, часов в двенадцать, вышел закрыть сарай.

На улице было светлей, чем в семь вечера. Луна в зените, видны дома, дорога. Если бы мимо пробежала собака, я бы не спутал ее с темнотой.

Сегодня с утра, еще до голубого неба, звездочка на западе мерцала, дергалась, упасть не решалась.

А потом вон – туман на глазах рассеялся, только над рекой подольше задержался. Для красоты.

Доброе утро!

Сегодня, между прочим, суперлуние.

Это то же самое, что полнолуние, только луна чуть-чуть побольше и чуть-чуть поярче.

Я вышел в самый пик — в 16:19. Луна большая и яркая, наверняка, где-то сияла, но за облаками ее не было видно.

Я сел на лавочку и изящно подстригся.

Ноябрь поглядел и, впечатленный, ушел в темноту осмыслять.

Не курю четыре часа десять минут.

Видимо, повлияло бритье под суперлунием.

Так-то я считаю, что начать курить – лучшее мое решение. К тому же получается у меня хорошо. А как я табак в бумажку закручиваю, вы бы видели.

Не курю четыре часа девятнадцать минут.

Кружится, очумевшая от переизбытка кислорода, голова. Улучшается реакция. Еще немного, и я научусь видеть сквозь стены.

Еще немного, и на переизбытке кислорода я полечу в небо и примагничусь к луне.

А может не случится этого ничего. Будем надеяться, адекватность вернется, и я радостно пойду покуривать на крыльцо.

Но пока вот, кружусь на кислородовой тяге.

Не курю десять часов.

Концентрироваться невозможно. Все какое-то размазанное сразу становится. Поэтому только чуть-чуть букв.

Очень странное состояние. Будоражит изнутри. То ли заболеваю, то ли так прорезаются невидимые крылья. Зрение пока прежнее. Стены как стены.

Сварил сосиски. Посмотрел, какие же они уродливые. Есть не стал. Возможно, без сигареты я эстет и аристократ. И вообще неприятный тип. Быстрей бы уже в этом убедиться и спасать свою душу курением.

Но пока держусь. Экспериментирую. Провожу удивительный день.

Иногда почти получаю странное удовольствие от этого маленького страдания.

Почти – потому что представляю, как было бы здорово переживать все описанное, затягиваясь сигареткой. Эх.

Эксперимент завершен! Эксперимент удался!

С утра проснулся, отжался, сел за комп печатать и убедился, что подрагивание внутреннее никуда не делось. Глазки слезятся, глядя на буквы.

Это вроде даже интересно, но сосредоточиться не получается. Да и в принципе что-то придумывать – не весело. Не дремучая апатия, но сочинять не позволяет.

Еще несколько дней так проводить я сейчас не готов. Да я и дня собирался, спонтанно вышло.

Но как-нибудь – может. До этого никогда бросать не собирался, а теперь допускаю. Эта мысль – единственный негативный итог эксперимента.

В остальном было удивительно!

Синицы теперь каждый день сжирают всю гречку и скидывают резинку на землю. Доброе утро!

Пришел кормить синиц. На этот раз монетка лежала на дощечке, а не на поребрике под окном.

Поднял резинку, вернул монетку на место и обновил гречку.

На этот раз заключил ее между монетой и резинкой. Не знаю, куда мы с синицами движемся, но чувствую к чему-то высокому.

Хорошая у меня лестница все-таки.

Удобно забраться на середину, облокотиться пузом и луну за бока щипать.

На самый верх залезать ни к чему.

Но если вам неймется, то знайте: луна тогда окажется на уровне ударной ноги, а пинать луну захотят либо изверги, либо космонавты.

Просто так силы на три ступеньки вверх, а потом и вниз потеряете, время потеряете, а там уже мой черед по лестнице лазать придёт.

Лучше синица в руках. Не забывайте, пожалуйста.

Просыпался ночью – резинка была на кормушке.

Утром забыл посмотреть, сейчас вот – пропала резиночка. Синица садится у окна и вытягивает шею – поторапливает.

Но я не иду. Я сильно занят. Я обнаружил в себе и в колонке Алисе неожиданную способность к языкам. Давно не занимался чем-то столь увлекательным.

Ниже скину кружок.

Минута отдыха закончилась, и я говорю:

- Алиса, мур-мур.

Она в ответ спрашивает какую-то ерунду на родном человеческом языке.

- Ты что, забыла, как мы только что разговаривали? Ты мур, я мяу, помнишь? – напоминаю Алисе.

- Да, весело мы с вами играли. Хотите еще помурлыкать?

Мне не нравится, что Алиса называет мое исследование (пока не знаю чего) мурлыканием, но я, конечно, соглашаюсь.

- Включаю, вафелька, песня помурлыкать. – отвечает Алиса.

Вот так воскресным днем меня предала нейросеть.

Синицу я сегодня игнорирую.

И монетку, и резинку она уже скинула. Теперь ходит по дощечке и чуть ли не клювом мне показывает, где гречку взять и куда положить.

Задумываюсь, есть ли в сбрасывании резинки какой-то рефлекс? Ведь резинка оказывается на земле только тогда, когда на дощечке заканчивается гречка.

И приятно мне, если все не случайно. Приятно, что появился у меня с синицами ритуал.

Есть и другая мысль. Достаточно гадкая и уж точно лишняя, но все-таки поделюсь.

Не я дрессирую синиц, а они меня.

А потому и синицу я сегодня игнорирую. Нечего из себя Куклачева строить.

Почернели деревья на горизонте. Теперь осень золотая только пожухлой травой.

Вчера синицам так ничего и не дал.

Но только что расщедрился. Вот как это было.

Проснулся часов в восемь и не мог себя заставить встать. А тут синичка – тук-тук по пустой дощечке. А она знает – дощечка пустая второй день. Видела, что я видел и мимо прошел.

А все равно прилетела и разбудила: тук-тук. Доброе утро!

Скачал вчера три книжки.

У двух обложки подгрузились. К третей, видимо, должен сделать сам.