Наконец-то встал, как в деревне положено. Без двадцати семь на часах было.

В окнах еще темень, а я уже мешаю кипяток с холодной водой из-под крана. Пью. Организм просыпается, чтобы весь день хохотать.

Для разминки я немножко извожу колонку Алису.

Повторяю за ней, как ребенок. Она признается, что мы запутались, но даже не догадывается, что я того и добивался.

Синица по дощечке запрыгала, гречку доела. Надо будет обновить. Филька вон по дороге бродит. Вчера приехал сосед, и коты с моего участка мигрировали к нему.

И небо над рекой – чуть ли не голубое. Осень на том берегу лежит.

Доброе утро!

Тоже утром было.

Я весело складывал дровишки у печи и после каждого второго ряда поворачивался к окну, чтобы ничего не пропустить.

И тут на тебе. Три красногрудые неведомые мне птицы клюют урожай.

- Это еще что за снегири обнаглевшие! – немало удивился я.

Причем слово «снегири» у меня просто так вырвалось. Как безобидное обзывательство. Как, например: гусь, индюк или пингвин.

Какие-то обидные все же птичьи обзывательства. А это я еще до основных не дошел. Ладно.

Я сверился интернетом и узнал, что это настоящие снегири. Пусть и без рябины в зубах, пусть и без зимы на фоне.

Снегири мои. Октябрьские. Обнаглевшие.

Приехали электрики и вырубили свет.

С каждым разом их машина все больше. Легковушка, пазик, сегодня вот – грузовик.

В этот раз даже не выходил никто. Сразу за дом повернули и отправились в сторону леса. Где-то там мы в деревне храним электричество. Они его забрали, выехали из-за дома и пропали.

У меня никакого шанса помелькать да пожаловаться не было.

А на улице дождь. Только и остается в окно на синицу смотреть.

Сорока снова начала на дощечку садиться.

Вчера гречку долго лопала. Сегодня шторку отодвинул, она на секунду прилетела, показалась и отправилась по своим делам. Монетку так и не взяла.

Мне уже очень хочется спровоцировать сороку на воровство. Она прямо так и просится быть спровоцированной.

Что вот только положить вместо монетки? Есть может у вас идеи?

Октябрь пришел переименовываться.

Вообще коты редко заходят, как сосед приехал. Филя раньше у ног терся, вчера ночью во тьме прошел, будто и не знакомы.

А сейчас вот Октябрь объявился. Я домой – за сосиской. Только дверь на улицу открываю, Филя лбом врезается в ноги. С разбегу хотел в прихожую ворваться.

Во дворе уже столпотворение. Я как-то две сосиски второпях раскидал, в этот раз даже не пытался всех разводить по разным сторонам. Еще и курить домой ушел, какие-то они сегодня пугающие.

Коты и без меня всегда сыты, но сосед тут рассказал часть меню.

Я иногда ем скромее.

Ноябрь пришел!

Доброе утро!

Филя пришел.

Мало того, что звезда во лбу горит, как у индийской женщины, — это ладно, это мы ему прощаем, — так еще и морда какая-то человечья.

Я раньше не обращал внимания и мне жилось легче.

Филь, я за воду еще в начале года сдал. Не надо собирать с меня дань. Не надо сдавать мой металлолом. И пиво я с тобой пить не пойду.

Филя, блин.

На рыбалку ходил. Постоял с удочкой в полутьме. На обратном пути встретил свою подругу.

– Тимофей, за воду надо сдать, – говорит.

Вот так вот. А я только сегодня написал, что сдал. Да и вообще, честно говоря, о воде этой никогда, кроме строчки выше, не вспоминал.

Вроде бы один раз сдавал. А за какой там год, откуда мне знать.

Я бы каждый день сдавал, если б она настаивала.

Вышел на крыльцо. Со стороны реки туман такой плотный, будто что-то горит.

Обернулся – луна в оранжевом свете. Облака вокруг нее закручиваются. Там же и звездочка рядом нашлась. Где облаков нет – синее, а не черное небо. Редкие звезды на нем висят.

Но с той стороны, где должны быть медведицы и невиданная мне пока Кассиопея – туман.

Туман и тишина.

Синиц на этой доске раньше не видел.

Были воробьи, пеночка-теньковка психованная, куда-то рядом садилась сорока.

Я сижу на втором этаже, передо мной окно, перед ним доска.

Синица развернулась ко мне и шагнула вперед. В таком же положении, будто нырнула солдатиком, полетела вниз.

Через минуту оказалась уже на оконной раме. Вытягивала шею, заглядывала дому в душу.

Синицы сегодня странно себя ведут. На дощечке-кормушке, как замечу ее, сразу улетает. Скрывает, что гречка ей нравится.

Боится, что я попрошу услугу за услугу. И правильно боится. Вот только я уже видел, как она гречку улепетывает.

Я просыпаюсь то ли в три, то ли в пять.

Зачем-то включаю свет над плитой и ложусь обратно, уже поперек кровати.

Мне снится, как я курю в автобусе и меня немножко ругают. Водитель меняется и в открытое окно переговаривается с ребятами, которые продают кофе прямо на остановке.

Одна из ребят – его дочка. Он вспоминает, как раньше, когда та была маленькой, готовил ей завтраки. Эта сцена меня очень трогает, и я думаю, что нужно ее описать.

Просыпаюсь довольный, еще темно, а значит не поздно. Кипячу воду, наливаю кофе. Думаю, что сцена с водителем и дочкой была трогательной только во сне и писать о ней не обязательно.

Спрашиваю у Алисы погоду – 9 градусов. Не верю и проверяю на термометре. Правда, девять.

Теплый ноябрь – небывалое словосочетание.

Выхожу курить. Продолжаю удивляться погоде. Чуть-чуть ошалевший, проверяю кормушки – синицы за ночь сожрали всю гречку.

И небо такое – мистическое. С запада на восток спешат дымные облака.

Доброе утро.

Раньше прилет синицы к окну был событием.

Нынче она постоянно там ошивается.

Радость никуда не делась, но теперь я иногда сижу и смотрю на синицу. Синица с той стороны смотрит на меня. Так проходят недели, месяцы, годы.

Синица идет в школу, и мне становится не на кого смотреть. К сожалению, я уже отучился в школе и заново меня не возьмут.

Теперь мы смотрим друг на друга только летом. Тогда, когда она не читает книги по заданному на каникулы списку.

Синица заканчивает одиннадцать классов, и я радуюсь. Наконец-то пришло свободное время, и мы можем, не прерываясь на книжки, смотреть друг на друга.

Но синица решает поступать в институт и времени переглядываться со мной у нее совсем не остается. К сожалению, я уже отучился в институте. Мое предназначение – смотреть на синиц.

Она успешно сдает экзамены.

Я не могу разобраться в чувствах. Я рад за синицу, я не могу не радоваться за птицу, с которой мы годами смотрели друг на друга через окно. Но все же мне грустно, ведь наша игра вряд ли когда-нибудь повторится.

Утром синица учится в институте, по вечерам гуляет с воробьями, в перерывах покуривает со скворцом.

Я вырезаю фотографию Димы Билана из старого журнала «Тв 7» и приклеиваю ее с той стороны окна, откуда на меня смотрела синица.

Все не то. На всякий случай я напеваю: «Неве Неве Лет ю гоу». Не то. Вечером того же дня дождь смывает Диму Билана.

Синица заканчивает институт и прилетает на окно.

– Постарел ты, – клювиком машет синица.

И я понимаю ее, ведь человек, который ждал синицу столько времени, обязательно все поймет.
– Это не ты. Синицы живут три года, – заявляю я. У меня было достаточно времени изучить синиц.

– Это на свободе. Меня же ограничивали школа и институт. В неволе мы все пятнадцать лет можем прожить. Ты спроси у Алисы.

Я спрашиваю. Алиса подтверждает. Я считаю: одиннадцать лет школы, плюс, допустим, пять лет института… что-то не выходит.

– Врешь! Либо тебя отчислили, либо все-таки это не ты.

– Ты прав, не я. Легенда про человека и синицу смотрящих друг на друга – наша семейная. Мы передавали ее из поколения в поколение. Я лишь дальняя родственница той синицы.

– Трогательно, – говорю. – Не зря ждал. Приятно быть частью такой легенды.

Синица кивает клювиком, и я обещаю вечером насыпать ей гречки. А пока извиняюсь и иду спать. Шестнадцать лет в окно смотрел как никак.

Вчера ночью, часов в двенадцать, вышел закрыть сарай.

На улице было светлей, чем в семь вечера. Луна в зените, видны дома, дорога. Если бы мимо пробежала собака, я бы не спутал ее с темнотой.

Сегодня с утра, еще до голубого неба, звездочка на западе мерцала, дергалась, упасть не решалась.

А потом вон – туман на глазах рассеялся, только над рекой подольше задержался. Для красоты.

Доброе утро!

Сегодня, между прочим, суперлуние.

Это то же самое, что полнолуние, только луна чуть-чуть побольше и чуть-чуть поярче.

Я вышел в самый пик — в 16:19. Луна большая и яркая, наверняка, где-то сияла, но за облаками ее не было видно.

Я сел на лавочку и изящно подстригся.

Ноябрь поглядел и, впечатленный, ушел в темноту осмыслять.

Не курю четыре часа десять минут.

Видимо, повлияло бритье под суперлунием.

Так-то я считаю, что начать курить – лучшее мое решение. К тому же получается у меня хорошо. А как я табак в бумажку закручиваю, вы бы видели.

Не курю четыре часа девятнадцать минут.

Кружится, очумевшая от переизбытка кислорода, голова. Улучшается реакция. Еще немного, и я научусь видеть сквозь стены.

Еще немного, и на переизбытке кислорода я полечу в небо и примагничусь к луне.

А может не случится этого ничего. Будем надеяться, адекватность вернется, и я радостно пойду покуривать на крыльцо.

Но пока вот, кружусь на кислородовой тяге.

Не курю десять часов.

Концентрироваться невозможно. Все какое-то размазанное сразу становится. Поэтому только чуть-чуть букв.

Очень странное состояние. Будоражит изнутри. То ли заболеваю, то ли так прорезаются невидимые крылья. Зрение пока прежнее. Стены как стены.

Сварил сосиски. Посмотрел, какие же они уродливые. Есть не стал. Возможно, без сигареты я эстет и аристократ. И вообще неприятный тип. Быстрей бы уже в этом убедиться и спасать свою душу курением.

Но пока держусь. Экспериментирую. Провожу удивительный день.

Иногда почти получаю странное удовольствие от этого маленького страдания.

Почти – потому что представляю, как было бы здорово переживать все описанное, затягиваясь сигареткой. Эх.

Эксперимент завершен! Эксперимент удался!

С утра проснулся, отжался, сел за комп печатать и убедился, что подрагивание внутреннее никуда не делось. Глазки слезятся, глядя на буквы.

Это вроде даже интересно, но сосредоточиться не получается. Да и в принципе что-то придумывать – не весело. Не дремучая апатия, но сочинять не позволяет.

Еще несколько дней так проводить я сейчас не готов. Да я и дня собирался, спонтанно вышло.

Но как-нибудь – может. До этого никогда бросать не собирался, а теперь допускаю. Эта мысль – единственный негативный итог эксперимента.

В остальном было удивительно!

Синицы теперь каждый день сжирают всю гречку и скидывают резинку на землю. Доброе утро!