Ночью что-то около десяти градусов. Может и меньше. Но очень тепло.

Вышел курить в темноте и в футболке. Приоткрыл дверь и дотянулся до выключателя. На улице загорелся свет.

Комары, мошки бесились у фонаря. Полупрозрачные мотыльки ползали над головой. Неприятное мельтешение, что-то обратное благородным пчелкам и мохнатым шмелям.

Вышел за калитку. В слабеньком, дохленьком свете того же фонаря пробежала черная собака. Я почему-то даже не пошатнулся. Хотя, – тишина, ночь, на расстоянии руки пробегает пес.

Она живет от меня домов через десять. По утрам иногда облаивает, иногда только голову поднимает. Бывает, на цепи сидит. Сегодня вообще гуляет сама по себе.

Ей уже много лет. И она наверняка помнит такой же теплый октябрь. Тем более помнит она в шесть раз больше, чем прожила.

А ей уже очень много лет. Возможно, она помнит все.

Доброе утро!

Электрики приезжают и выключают в моем доме свет.

Такое случалось уже трижды за прошедший месяц.

Сижу за столом, смотрю в окно. Подъезжает машина, выходят люди в униформе. Двое заворачивают за дом, один остается на дороге.

Мы смотрим друг на друга, пропадает свет. Я, на всякий случай, – мало ли мне свет за горящие глаза отрубили, – выхожу с сигареткой, становлюсь рядом и закуриваю. Показываю, что от глаз моих сигаретки не поджигаются и свет мне еще как нужен.

Заговариваем. Звучат слова: фаза, старые провода, будем искать.

Думаю, чего искать, у меня свет был, это у кого-то другого не было. Зачем мой свет тому другому отдавать. Какое такое у него дело, интересно, что можно прям так, еще даже до полудня свет у человека изымать.

Но это я только думаю, вообще-то разговор у нас добрый. И даже про водоросли в пруду я успеваю рассказать.

Возвращаюсь домой, сижу еще немножко и свет появляется.

Но это давненько было, в начале месяца может быть. А сегодня я к электрикам не вышел.

Электричества нет уже два часа.

Электричество дали.

Пока его не было, я спал, а на линии горизонта выросли горы.

Скоро их унесет ветром, что хорошо. Иначе приедут туристы, вытопчут снег и распугают всех горностаев.

Ни к чему это, ни к чему.

Совсем сегодня заотвлекался.

И лишь синицы, что наконец-то долбятся в окна с обеих сторон дома, напомнили, что заметки в этом канале, – главная моя миссия.

Дети катаются на велосипедах туда-сюда. Почему они делают это в будний день, мне непонятно.

У детей-прогульщиков порядочные родители велосипеды изымают.

У больных детей нет сил на них кататься.

Сами заработать на велосипеды дети не могли, потому что сегодня рабочий день. Как бы они катались, если нужно быть на работе?

Вывод один. Дети велосипеды украли.

Я на всякий случай дошел до сарая. Три моих велосипеда надежно закрыты газонокосилкой. То, что дети своровали не у меня, немножко-то да обрадовало.

На обратном пути Филя без всяких предупреждений зашел в прихожую. Будь он побольше да посообразительней, я бы уже давно занес велосипеды в дом.

А, еще ж кое-что!

Вчера пытался Кассиопею на небе найти. Звезды были, но без прежних восхищений. Не ахти сколько висело звезд.

Так что я не смог найти даже Большую медведицу. Полярная звезда и та не показывалась. Так что никакой Кассиопеи я вчера не нашел.

Найду еще. За звезды я спокоен. У детей, к счастью, довольно короткие руки.

Наконец-то встал, как в деревне положено. Без двадцати семь на часах было.

В окнах еще темень, а я уже мешаю кипяток с холодной водой из-под крана. Пью. Организм просыпается, чтобы весь день хохотать.

Для разминки я немножко извожу колонку Алису.

Повторяю за ней, как ребенок. Она признается, что мы запутались, но даже не догадывается, что я того и добивался.

Синица по дощечке запрыгала, гречку доела. Надо будет обновить. Филька вон по дороге бродит. Вчера приехал сосед, и коты с моего участка мигрировали к нему.

И небо над рекой – чуть ли не голубое. Осень на том берегу лежит.

Доброе утро!

Тоже утром было.

Я весело складывал дровишки у печи и после каждого второго ряда поворачивался к окну, чтобы ничего не пропустить.

И тут на тебе. Три красногрудые неведомые мне птицы клюют урожай.

- Это еще что за снегири обнаглевшие! – немало удивился я.

Причем слово «снегири» у меня просто так вырвалось. Как безобидное обзывательство. Как, например: гусь, индюк или пингвин.

Какие-то обидные все же птичьи обзывательства. А это я еще до основных не дошел. Ладно.

Я сверился интернетом и узнал, что это настоящие снегири. Пусть и без рябины в зубах, пусть и без зимы на фоне.

Снегири мои. Октябрьские. Обнаглевшие.

Приехали электрики и вырубили свет.

С каждым разом их машина все больше. Легковушка, пазик, сегодня вот – грузовик.

В этот раз даже не выходил никто. Сразу за дом повернули и отправились в сторону леса. Где-то там мы в деревне храним электричество. Они его забрали, выехали из-за дома и пропали.

У меня никакого шанса помелькать да пожаловаться не было.

А на улице дождь. Только и остается в окно на синицу смотреть.

Сорока снова начала на дощечку садиться.

Вчера гречку долго лопала. Сегодня шторку отодвинул, она на секунду прилетела, показалась и отправилась по своим делам. Монетку так и не взяла.

Мне уже очень хочется спровоцировать сороку на воровство. Она прямо так и просится быть спровоцированной.

Что вот только положить вместо монетки? Есть может у вас идеи?

Октябрь пришел переименовываться.

Вообще коты редко заходят, как сосед приехал. Филя раньше у ног терся, вчера ночью во тьме прошел, будто и не знакомы.

А сейчас вот Октябрь объявился. Я домой – за сосиской. Только дверь на улицу открываю, Филя лбом врезается в ноги. С разбегу хотел в прихожую ворваться.

Во дворе уже столпотворение. Я как-то две сосиски второпях раскидал, в этот раз даже не пытался всех разводить по разным сторонам. Еще и курить домой ушел, какие-то они сегодня пугающие.

Коты и без меня всегда сыты, но сосед тут рассказал часть меню.

Я иногда ем скромее.

Ноябрь пришел!

Доброе утро!

Филя пришел.

Мало того, что звезда во лбу горит, как у индийской женщины, — это ладно, это мы ему прощаем, — так еще и морда какая-то человечья.

Я раньше не обращал внимания и мне жилось легче.

Филь, я за воду еще в начале года сдал. Не надо собирать с меня дань. Не надо сдавать мой металлолом. И пиво я с тобой пить не пойду.

Филя, блин.

На рыбалку ходил. Постоял с удочкой в полутьме. На обратном пути встретил свою подругу.

– Тимофей, за воду надо сдать, – говорит.

Вот так вот. А я только сегодня написал, что сдал. Да и вообще, честно говоря, о воде этой никогда, кроме строчки выше, не вспоминал.

Вроде бы один раз сдавал. А за какой там год, откуда мне знать.

Я бы каждый день сдавал, если б она настаивала.

Вышел на крыльцо. Со стороны реки туман такой плотный, будто что-то горит.

Обернулся – луна в оранжевом свете. Облака вокруг нее закручиваются. Там же и звездочка рядом нашлась. Где облаков нет – синее, а не черное небо. Редкие звезды на нем висят.

Но с той стороны, где должны быть медведицы и невиданная мне пока Кассиопея – туман.

Туман и тишина.

Синиц на этой доске раньше не видел.

Были воробьи, пеночка-теньковка психованная, куда-то рядом садилась сорока.

Я сижу на втором этаже, передо мной окно, перед ним доска.

Синица развернулась ко мне и шагнула вперед. В таком же положении, будто нырнула солдатиком, полетела вниз.

Через минуту оказалась уже на оконной раме. Вытягивала шею, заглядывала дому в душу.

Синицы сегодня странно себя ведут. На дощечке-кормушке, как замечу ее, сразу улетает. Скрывает, что гречка ей нравится.

Боится, что я попрошу услугу за услугу. И правильно боится. Вот только я уже видел, как она гречку улепетывает.