Так-так-так.

Заморозков ночью не было. Одно утро, вчерашнее, полюбовался побелевшим миром и достаточно. Осень должна продолжаться золотой.

Кот вчера был торжественно переименован и получил еще полсосиски.

Вот как это случилось.

Вышел я ночью в лицо луне подымить. Слышу – у забора что-то журчит. Не хотел идти проверять. Навряд ли от моего забора начнется вселенский потоп. Ну, а с другой стороны, откуда, если не от моего забора?

Короче, пошел.

Оказалось, льется у соседа. Вода из шланга течет на пол бани. Соседа дома нет. Тут я вообще пожалел, что пошел. Теперь совестно с ним не связаться.

Но что совесть, когда мне пора спать.

Стало вот только немножко обидно, что потоп вселенский начнется с соседовой бани, а не с моей. У меня и бани нет. Да еще и не я отправная точка конца света. Неприятно.

А потому я с соседом связался, пришел к нему на участок и воду перекрыл.

Спас планету. Вернулся на свой участок, а там кот ждет. Тут-то он и получил имя и полсосиски. Вылитый Октябрь!

Фотография сегодняшняя. На ней он уже имя осознал и ведет себя в соответствии. Носит гордо!

Доброго дня!

На рыбалку ходил. Смотрел закат.

Сегодня ловил особенно мощные водоросли.

Щуки у берега собирались стайкой и почтительно кивали. Уже скидываются, кто завтра прыгает на крючок. Потому что зрелище я им подарил ого-го.

Пришел домой.

Должен вам признаться. Мне приходится курить в окошко, потому что сосиски не бесконечные.

В пять утра Алиса сказала: Ранняя пташка червячка хватает.

На рыбалку я не пошел. Мало того, что рыбу мне не напророчила, так еще и накаркала: птица съест моего червяка и зацепиться за крючок. У меня не так много крючков, а у птицы всего один клюв. Ну его.

До шести утра занимался воспоминаниями. Через лебедя на реке добрался до 1996 года.

Я тогда ходил на выборы, хотя еще не ходил в школу. Я сказал бабушке: Давай за Лебедя. Признаюсь, я не был подкован в политике. Меня привлекала фамилия и белые крылья. И, допускаю, я был ангажирован той же бабушкой.

В половину седьмого заорал петух. Охрипшим голосом. Будто из последних сил. Ему ответил петух с другой стороны деревни. Тот звучал бодрей.

К семи натаскал в дом дров. Уже с двух сторон обложил ими печь. В этот раз они не сухие. От того плохо горят, от того стараюсь затащить в дом побольше, чтобы дрова хоть как-то просохли.

Где-то там же, около семи, видел в небе птицу. Ворона в тумане напоминает чайку. Тоже летит и тоже орет. Выбеленная вся.

Доброе утро.

День вчера как-то совсем пролетел. Две мысли перебивали остальные.

Первая – как незаметно проходит день.
Вторая – открыть ли банку сгущенки.

Сегодняшний день начался бодро, по будильнику. Бегал под дождиком. Но как-то совсем не парил над землей.

И печатаю этот текст медленно. Такая усталость от ничего.

И настроение хорошее, и через десять минут есть буду, и солнышко через окошко прямо в левый глаз метит. Но усталость.

Осень, что уж.

С крыльца насквозь просматриваются некоторые участки. Только что переживал за девочку.

Она стояла на качелях на длинной сидушке-скамье. Раскачивалась, переходила с одного края на другой. Все это в очень раскаченном состоянии. Садилась и вылетала куда-то в сторону леса.

При мне трижды повторила этот трюк. Не то чтобы у меня куча времени, чтобы за экстримом наблюдать. Просто девочка быстро добиралась от леса до качелей обратно.

Такая девочка, наверное, и на колесе обозрения поехала бы с обратной стороны кабины. Да уж. Никакой у нее усталости, никакой осени.

Ночью тепло, как днем. Ночью тепло, как летом.

Печь не топлю. Воспитываю характер. Выгуливаю новые домашние валенки.

Петух в половину десятого орет молодцевато, не из последних сил. В половину седьмого петух орет будто на кого-то. За три часа он достигает просветления и, я не вижу, но он будто пританцовывая кричит.

Остальные птицы ленятся.

Спится слишком крепко. Лег в одиннадцать, встал в восемь. Засыпал: в окошке поместилась синяя ночь. Обычно черная вся, а тут на тебе.

Часа в четыре утра сделал перерыв во сне. Побродил, напустил романтики. В форточку покурил, написал заметку, что совсем не хочу спать.

И тут же уснул.