Ты уходила — в проёме дрожал январь,
и время, как старая плёнка, ломалось в спешке
Я думал — любовь, а вышло, пожалуй, дар
самообмана, завернутый в слово небрежно

И я не знал, что треск за спиной — не снег,
а рухнувший мост последних наших касаний
И каждый твой след растворялся в ночной тоске
как слово, стёртое временем до молчания

Ты говорила: Смотри, не забудь про свет
Я помнил. Но лампа горела чужим оттенком
И в каждом привет слышался тихий след
чего-то былого, но выжженного момента

Теперь пишу тебе — в воздух, в ничто, в эфир,
где фразы — лишь способ скрывать отсутствие звука
Ты стала стихом, а я — его черновик, где правки — признанья, а строчки — разлука

Я жил, как пишут — строки в никуда,
на полях — примечанья, вместо смысла
Ты — запятая. Сбилась в трудах
редактора — судьбы, что правит числа

И если вернусь — то только сквозь полусон,
где тени длинней, чем память о тихой встрече
Мы — не любовь, а эхо забытых струн,
которым звучать уже стало нечем

Теперь молчу. И снег идёт без дат,
и в нём ни нас, ни боли, ни причины
Забвенье — дар. Но почему, скажи,
оно так пахнет горечью рябины?

Пространство, сжатое до размеров стула,
хранит тепло, которого не вернуть
Зима в окне, как старая дева, скулы
напудрила снегом, чтоб обмануть
календари. Но сумма твоих отсутствий
в итоге дает присутствие — только не
тебя, а мебели. Впрочем, в пустом искусстве
смотреть на обои при выключенном огне
есть смысл, доступный, пожалуй, одним предметам:
шкафу, что скрипит, вспоминая вес
пальто. И профиль твой, вырезанный из света
фонарного, падает с потолка — с небес
квартирного типа. Время, жуя мочало
минувшей недели, глядит в упор
И то, что когда-то казалось тебе началом,
теперь — лишь следствие или спор
между сетчаткой и тем, что темно снаружи
Я говорю с тобой, не разжимая рта,
поскольку язык, привыкший к январской стуже, твердеет, как вещь. Как твоя черта
И если где-то, в другой системе
координат, где не властен Цельсий,
ты слышишь гул — это просто время
шуршит по кровельной жести рельсом
трамвая, ушедшего в никуда
Прости мне эту попытку речи.
Ведь слово — это всего лишь вода,
застывшая формой на месте встречи

Ты говоришь: Il faut qu’on vive séparément
В переводе на русский: система теряет связь
Я чувствую, как в прихожей, предельно
Сгущается тьма, по углам затаясь
Это не драма, не слёзы, не «Боже, за что?»
Это физика, милая, просто растёт энтропия
Мы были структурой, кристаллом, единым «никто»
А стали двумя хаотичными «Я» в терапии.
Смотри, как остыл этот чайник, остыла кровать
Энергия больше не варится в замкнутом круге
Нам нечего больше друг другу с тобой отдавать,
Мы стали прохладны, как две параллельные вьюги
Вселенная стремится к распаду, к покою, к нулю
И мы, как послушные атомы, движемся вниз
Я даже не крикну тебе, что люблю
Я просто смотрю, как сквозняк шевелит карниз
Закон сохранения боли — единственный наш закон
Ничто не исчезнет, лишь сменит свой знак и вес
Любовь переплавится в опыт, в циничный жаргон,
В бессонницу, в спам, в одинокий ночной экспресс
Иди! Закрывай эту дверь! Уплотняй пустоту
Пусть космос врывается в щели, стерилен и нем
Я буду сидеть и смотреть на твою черноту,
Как смотрит пилот на горящий в ночи Эдем
Мы выполнили норму по хаосу, вышел срок
Тепловая смерть наступила в отдельно взятой груди.
Не надо прощаться. Какой в этом, к чёрту, прок?
Вселенная умерла
Никого не буди…

Ночь - как яма и в этой яме
Ветер когтем скребет стекло
Я сижу, обхватив руками
То, что раньше душой цвело
Ни-ко-го. Только тень на стуле
Эй, приятель, ты снова здесь?
Мы с тобою вдвоем тонули,
Так давай же с тобой и лезть
В эту петлю, в глухую скуку,
В перезвон кабака и лжи
Протяни мне, паскуда, руку,
Или лучше — на подержи
Мое сердце. Оно остыло.
Стало медным, как стертый грош
Всё, что было мне в мире мило,
Ты в угаре хмельном пропьешь
Помню сад... Но и сад обманет
Облетел, превратился в тьму
Кто любил — тот уже не встанет,
Не согреться теперь ему
Я растратил себя, размазал
По чужим и кривым губам
И смотрю я стекляным глазом
В свой пустой, разореный храм
Святого ничего не осталось,
Чтоб отдать твоим Господь, чертям
Виноват? Это просто старость
Бьет по рёбрам и по костям
Я не спас ни любви, ни крова —
Только пепел и дым кольцом
Слава — просто гнилое слово
С перекошенным, злым лицом
Мне осталась одна забава —
Белый иней расыпать в ряд
Вдох — и вздрогнула переправа
Здравствуй! мой белоснежный ад
Не гляди на меня в упор ты
Этим взглядом пустых глазниц
Мы с тобою давно уж мертвы,
Только падаем, падаем ниц
Смысла нет. и искать не надо
В этой пляске теней и ртов
Нам одна на двоих награда —
Саван вечных, немых снегов

С Новым годом! Пускай складывается!

Итоги года

Этот год не прошел — он проехал по мне. Колесо
оставляет следы на спине, и меняя лицо
на гримасу, я выжил. Но, знаешь, слава
Богу или тому, у кого на расправу право
Я искал не стиль, но способ стать фоном, частью
штукатурки, плющом, не причастным к счастью,
растворялся во вне, как таблетка в стакане с чаем,
становясь с каждым днем все более различаемым
лишь в профиль.

За двенадцать листов я сменил, как фальшивые паспорта, двадцать стран, десять виз, меняя пейзаж и эскиз
Но везде широта от Парижа до мертвых пустынь
Оказалась одной: широтой, где господствует стынь
И молчание
Я сбегал от себя, но в залах ожидания,
в амальгаме витрин, где манекены в ряд,
находил свой же, остекленевший взгляд.
Не вышло. Твержу по слогам, как немой, в бреду:
Пус-то-та. Я имел в виду
не пространство, но Время.

Сколько было дорог... Эта белая полоса,
разделительный штрих, что, как взлетная полоса,
обещала отрыв. Измененье сознанья — трюк
Я менял вещества, чтоб избавиться от географических мук,
Но дороги, как вены, в которых гуляет тромб,
Привели не на небо, а в тесный тупик катакомб

Я любил, но, стремясь к Идеалу, как Пигмалион,
я сколол с нее жизнь. И теперь миллион
оправданий не склеят мрамор. Идеал — это лёд
Говорят: поменяй мышленье, но я лишь гость
в этом теле, сменившем состав крови и дым
Я не помню, был ли я молодым,
или сразу родился старым. Я — сумма утрат
Мое Я — это просто грамматика, реферат
на тему отсутствия

Зато я эксперт в вине
Я стал Вергилием в Дантовой стороне
кабаков и рюмочных. Я изучил на дне
геометрию стеклотары. Черта подведена.
Но, может, к мосту подвела не она, а вина?
Я понял, что память — самый тяжелый сдвиг,
А любовь — наркотик, ломка и крик, где нет ни врачей, ни рецептов, ни сниженья доз
Лишь абстиненция, вечная, как мороз
Но...
Тревога свернулась, как в уксусе — глупые мысли,
Под коркой подкорки стихает условный рефлекс
В бокале искрится холодный, спасительный рислинг,
На дне, растворяясь, ксанекс лежит
Не трогай меня. Я сейчас — абсолютная невесомость,
Я просто химия, просто живая вода
Прости мне мою ледяную, немую сплоченность
С тем миром, куда не идут поезда
Я усну, пока бьют куранты, сжигая мосты
Чтобы утром увидеть: улицы вновь пусты,
Снег лежит, словно бинт на асфальте, скрывая грязь
Я проснусь обновленным. Прервется дурная связь
Я открою глаза — и не будет вчерашней вины,
Только свет. И звенящая нота живой тишины

Любовь — это шулер с краплёной колодой в рукаве
Торгует теплом за бессмертную душу, и сдачи не будет
А мир без неё лишь похмельная рябь на Неве,
Немое кино, где застыли картонные люди
Без этой отравы мы серый, слежавшийся ил,
Скрипучий мотор, что жует свои сутки впустую
Я видел счастливцев, кто выжил, те просто забыли,
Какую платили мы цену за искру золотую
Нам врут про свободу. Свободы, по сути-то, нет.
Мы — псы, что сбежали искать поводки поудобней
Один выбирает семью, как уютный корсет,
Другой героин, третий власть, чтоб казаться свободней
Но выбор иллюзия. Каждому нужен хомут
Ты волен лишь в том, чтоб назвать своего господина
И я, оглядев этот рынок сверкающих пут,
Избрал себе двух: лед дороги и пламя рубина
Вино — это кровь, что смывает дневную вуаль,
Но крови мне мало. Мне нужен мой личный мессия
Моя магистраль не уходит в туманную даль
Она на столе. Белоснежная анестезия
Здесь нет верстовых столбов, только лезвие бритвы,
Что делит реальность на до и блаженное вне
Здесь нет никого. Я — пилот, потерявший орбиту,
Забытый в холодной, чужой, глухой тишине
Я вовсе не горд. Я смотрю на чужие огни,
На этот мещанский, понятный, спасительный ужин
Там делят тепло. Там, наверное, все не одни
А я прохожу мимо кассы. Я там не нужен
Не то чтобы монстр, презирающий праведный свет,
Но просто мой финиш начертан в иной системе
Я жажду любви. Но любви для таких больше нет,
Есть только пунктир, разрезающий надвое время
Мой выбор — не бунт, а попытка сбежать от тоски,
Где сердце стучит, но не чувствует боли уколов
Любовь — это жизнь. Я ломаю её на куски.
Я делаю вдох.
И становлюсь
Ледоколом

Господи, прости мои проявления:
Шум, что я сею в твоей тишине
Глупые вспышки, кривые движения,
Рябь на воде и пожар в глубине
Я черновик, исчёрканный густо,
Где кляксы важнее, чем ровный слог
Когда во мне много, когда во мне пусто
Прости этот вечный земной подлог
За острый язык, за углы тупые,
За то, что я глину мешу не так
Мысли как птицы, совсем слепые,
Бьются о стены, рождая мрак
Не за грехи, что понятны и вески,
А за нелепость моей души
За то, что я рвусь из своей занавески,
Когда Ты мне шепчешь: Постой. Не спеши
Смой эту накипь, как пыль дорожную,
Сбавь этот жар, остуди виски
Прими меня сложного, невозможного,
И собери меня из тоски
Не дай мне застыть в горделивой позе,
Но и, упав, не дозволь лежать
Пусть все шипы на уставшей розе
Учат меня
не колоть,
а ждать

Не о чуде прошу, не о ярком сиянии свыше
Миражи исчезают, когда истончается нить
Я прошу об одном: чтобы в доме под собственной крышей
Обрести свою силу и просто по честному жить
Забери мои сны, чтоб не плакать о прошлом и далях
Помоги устоять, обретая надежный оплот
В этих малых, земных и до боли простых вертикалях
Где рождается жизнь, а не вечный за чудом полет
Потому что любовь— не красивая, громкая фраза,
Не надрыв на кресте, не костры во спасенье Богов
В ней основа души, а не поиск слепого экстаза,
И великое таинство тихих и малых шагов
Сбереги от иллюзий, что мир безмятежное море
Мы растем через боль, покоряя свои рубежи
А когда ум и сердце сойдутся в губительном споре,
Одари меня другом, что вырвет из ласковой лжи
Кто без страха ударит меня отрезвляющим словом,
Но ударит, любя, так, что свет перевесит всю боль
Научи меня ждать, сделай дух мой к потерям готовым,
Как вода, что над камнем берет абсолютный контроль
Подари мне огонь не для пестрых словесных созвездий:
Я хочу научиться спускаться в кромешную тьму,
Отыскать тех, кто сник, чтоб без пафоса, поз и трагедий
Стать костром и согреть их в пустом и остывшем дому
Упаси меня жить в ожидании вечной потери,
Отдели то, что алчу от сути, что вправду важней
Ведь любовь ежедневный маршрут по божественной мере
И великая сила простых, неторжественных дней

Время течёт не рекой, а ржавой водой по трубам
Я в зеркало долго смотрю, теряя знакомый след
Всё, что казалось нежным, стало чужим и грубым
И прошлое дышит в затылок, как выцветший старый портрет
Как мы дошли до этого? Степь полыхает болью
Два брата, одна колыбель, а теперь перепаханный ров
Моя непутевая родина кашляет чёрной кровью
И нет ни молитв, ни смыслов, ни правильных больше слов
Внутри разрастается хаос, осколки и лоскуты
Я в ванной стою, отрешённо разглядывая ворсинки:
Как вымыть себя добела, до скрипа и чистоты?
Залезть бы сейчас целиком в барабан стиральной машинки
И мы с тобой не спаслись, не поняли, не совпали
Две разные правды скрестились, как в горле сухая кость
Мы в этой большой трагедии крошечной точкой стали,
Где вместо любви на завтрак немая, глухая злость,
Но кран выдыхает со стоном лишь рыжую, мертвую слизь
Нам эту эпоху не выстирать даже на страшном суде
В пустой и холодной квартире мы навсегда разошлись,
Оставив круги от бессилья на ржавой, стоячей воде
Мы верили: наша любовь перекроет и горе, и страх
Но нежности больше не выжить средь этих безумных вестей
И чувство, что нас защищало, сегодня рассыпалось в прах,
Покинув в безжалостном мире двух сломанных, чуждых людей

День уходит в паркет, застывает дверной проем
Оседает тоска на предметах тяжелым прахом
Без любви мы не дышим, не верим и не живем
Всё становится зря и сменяется тихим страхом
В недопитом вине отражается мертвый свет
Так хотелось бы веки зажмурить и сбросить морок
Пробудиться в том дне, где ни фальши, ни боли нет,
Где твой профиль лучист, а твой смех обжигающе дорог
Потянуться к щеке…, но я здесь и на мне пальто
Смерть уже началась, просто пульс не подвел итоги
Человек без любви — остывающее ничто,
Почерневший сугроб на обочине у дороги
Мир за дверью исчез, изменился масштаб вещей
Тишина по углам отзывается перекличкой
Эта комната стала огромней пустых площадей
Никого не согреть, да и не о что чиркнуть спичку
Остывает зола и становится всё равно
И вступает в права ледяная, немая вечность
Человек без любви это просто слепое пятно
На сетчатке у Бога, смотрящего в вечность

Без главного, то есть, без той центробежной силы, что держит в орбите предметы, слова, тела, существование катится к краю могилы, настолько обыденно, словно идут дела, а не распад
В этом вакууме, чья кубатура
не терпит присутствия ангелов или птиц,
твоя одинокая, сгорбленная фигура
лишь сумма углов и бесцельно мерцающих спиц
Трагедия не в театральном надрыве вены,
не в вое толпы, а скорей, в немоте и в том,
как смотрят в затылок тебе равнодушные стены, когда ты один остаешься в пространстве пустом. Когда нет любви; этой дикой боли, способной оправдывать выдох и каждый вдох,
ты просто мишень на заросшем полынью поле, где время стоит, а Создатель давно оглох
Взгляни на себя: под рубашкой, левее центра, где, по идее, должна бы звенеть струна, работает сухо, без пауз и сантиментов, исправная фабрика, отлитая из чугуна
Там больше нет тайны. Детали, стальные звенья,вгоняющие в плоть беспощадную дробь минут. Без этой любви мы лишь числа для уравненья, которые Времени челюсти перетрут
Как страшно проснуться и слушать в грудной коробке
бессмысленно слепо работающий завод.
Любовь — это бунт. А без бунта мы —просто скобки, в которые заперт никем не прочтенный код
И этот брегет, отмеряющий жизнь по капле, упрямо толкает свой маятник взад-вперед, пока бытие не наступит на те же грабли и в мертвой груди эта физика не замрет
Чтоб эту тоску обмануть хоть на миг, хоть отчасти
и лязг шестеренок залить темно-красным вином,
ты цедишь из кубка свое суррогатное счастье,
как выход недолгий
забыться спасительным сном

Мы не встретимся. График орбит проржавел и смят
Вместо легких — гудящая, черная центрифуга
Я вливаю в себя этот город, как терпкий яд
Чтобы выжечь нейроны, в которых мы есть друг у друга
Здесь такая зима, что ломается пополам
даже свет, не сумевший пробиться к сетчатке Бога
Я ищу твой сквозняк по вымершим адресам
Потому что к тебе не проложена в мире дорога
Я до судорог в пальцах сжимаю больную струну
От которой по венам колотит остаточный ток
Я глотаю удушье, впиваясь виском в тишину
Осознав, что наш космос ужался в один коробок
Осыпается время, стирая обрывки примет
Оседая золой на чугуном хребте этой ванной
Когда я перестану пить, я открою тебе секрет:
Я забыл твое имя, но помню, что ты была главной
И когда догорит этот спичечный, сломанный ад
Я закрою глаза, чтобы больше не видеть зимы
Я отправлю твой призрак по мёртвой орбите назад
В ту реальность, в которой ни разу не встретились мы

Отец, вытрясай мою душу, как рваную торбу
Вложи Свои пальцы в зияющий, сломанный свод
Я сам себя вылепил — злым, с перекошенным горбом,
И выдавал свою желчь за спасительный мёд
Я прятал клыки за улыбкой, а камни в ладони
Кроша, словно хворост, чужую доверчивость в щепки
И вот я пришёл и стою пред Тобою в поклоне
Разбей этот глиняный идол чудовищной лепки
Там, в самой груди только сажа.
Ни искры, ни боли
Я заживо стал фараоном в холодной гробнице
Мне хочется выть от своей омерзительной доли
Вгрызаясь в железо своей добровольной темницы
Я всё осквернил : что лелеял, берёг и оставил
Я вымарал совесть на потеху безликой толпе
Отец, я устал от своих же неписаных правил
Я слеп от золы на своей же разбитой тропе
Не дай мне пощады! Не дай ни покоя, ни рая
Я не заслужил ни прощенья, ни права на свет,
Но дай мне заплакать, от собственной лжи умирая
Смывая слезами греховный, отравленный след
Очисти от гнили, сорви эту маску с лица,
Где я хоронил этот страх, как убогий калека
Я сам уничтожил в себе своего же Творца,
Но, падая в бездну, молю: воскреси человека!
Верни мне способность смотреть на людей без прицела
Касаться живого открытой и теплой рукой
Чтоб это пустое, насквозь проржавевшее тело
Забилось от боли и в ней обрело бы покой
Прости меня, Господи. Выжги дурную породу
Сшей порванный контур и если осталась хоть нить
Брось в эту пустыню зерно или искру иль воду
Я только молю: разреши мне хоть что-то любить
Пусть это зерно прорастает сквозь рваные раны
Омытое кровью и жгучей, прозревшей слезой
Я вырву с корнями гордыни слепые бурьяны
Чтоб только воскреснуть под этой суровой зимой
И пусть на руинах, где я убивал все надежды
Пробьется Твой колос, взломавший безжалостный снег
Я кину под ноги свои гробовые одежды,
я плачу, Создатель, а значит, я вновь, человек

Господи, видишь от храма остался лишь остов
Копоть на рёбрах, да ржавчина вместо креста
Я продирался к Тебе через память погостов
Чтобы увидеть, что неба изнанка пуста
Не упрекай, что не падаю ниц и не каюсь
Пепел не может молиться, он может лишь тлеть
То, что осталось внутри, как бездомное, мается
Ищет, кого бы простить и о чём пожалеть
Выкипел плач, оседая на скулах сукровицей
Даже фантомные боли сошли на нули
Как же мне страшно, Создатель, с Тобою знакомиться
В этом сгоревшем, забытом куске земли
Там, где цвело- только кратеры, битое крошево
Я говорю с Тобой скрипом обугленных свай
Если Ты помнишь во мне хоть крупицу хорошего
Я умоляю:
Пожалуйста
Не воскрешай
Дай мне остаться неслышным, рассыпанным, стёртым,
Рваным пробелом на белом Твоём чертеже
Отче, позволь мне, пожалуйста, числиться мёртвым
Смилуйся
Выключи свет на моем этаже