Мой коллега Аскер Тумов @mr_tumov вчера отрефлексировал выступление одной дамы на мероприятии, где он находится. Тема — Имарат Кавказ (террористическая организация, деятельность запрещена) был "централизованной структурой".

Я достала свои пять копеек и приготовилась вносить непосильный вклад в развитие дискуссии.

Самое точное определение такое: "Имарат Кавказ" был формально иерархической, но операционно децентрализованной террористической сетью. У него существовал центр легитимации — эмир, шура, кадий, система вилайятов, присяга, назначения, собственная мощная информационная инфраструктура. Но это вовсе не означало, что Доку Умаров сидел наверху вертикали и управлял действиями десятков местных групп. Вилайяты и особенно джамааты обладали очень большой автономией в вербовке, финансировании и выборе операций.

Именно так организацию описывали серьезные американские и европейские исследователи уже в период ее существования. West Point в 2010 году вообще назвал ее не "виртуальным государством", а "loose confederation of militant networks" — рыхлой конфедерацией боевых сетей. И как по мне — прекрасное определение.

Многие исследователи и журналисты и в России и на Западе активно рисовали карты, на которых заявленная система вилайятов. Но вовсе не территория, которую организация реально контролировала.

Предлагаю рассмотреть этот феномен сквозь нашу любимую политику памяти.

Российская институциональная память прежде всего юридическая и силовая. Есть субъект — международная террористическая организация "Имарат Кавказ", есть руководители, структурные подразделения, участники, преступления и процесс их ликвидации. Верховный суд признал организацию террористической еще 8 февраля 2010 года. Современные российские ретроспективы обычно выстраивают линейную историю: Чечня — создание «Имарата» Доку Умаровым — распространение подполья по Северному Кавказу — крупные теракты — уничтожение руководителей — отток боевиков в Сирию и распад. Именно так, например, построена большая справка "Коммерсанта" уже от июля 2026 года.

Такое видение неизбежно укрупняет организацию. Для суда или следствия важно установить принадлежность местного формирования к запрещенной организации, а не выяснять, насколько часто командир районного джамаата спрашивал разрешения Умарова на конкретное нападение. Справедливо?

Но я не была бы исследователем политики памяти, если бы не нашла интересную деталь. Российский же Чегемский районный суд называл "Имарат Кавказ" организацией, которая "объединяет ряд самостоятельных устойчивых вооруженных групп", действовавших в разных субъектах СКФО. То есть юридически это одна организация, но в ее собственном судебном описании отражена самостоятельность составляющих ее групп.

Если совсем просто, то "единая организация" в уголовно-правовом смысле совсем не равно "централизованная организация" в организационно-социологическом смысле.

Про "Имарат Кавказ" будут говорить и в 2026 году. Но уже в связи с версией следствия о связи баталхаджинцев с "Имаратом Кавказ".

@inmemorych

В западноевропейской академической литературе произошел серьезный сдвиг от "глобализации чеченской войны" к истории неудавшегося объединения. И здесь как раз нарратив заметно изменился.

В конце 2000-х и начале 2010-х "Имарат" часто воспринимался как доказательство перехода от чеченского национального сепаратизма к общекавказскому джихадизму. Это действительно произошло на уровне идеологии: провозглашение Умаровым "Имарата" в 2007 году означало отказ от национально-государственного проекта ЧРИ (признана террористической организацией и запрещена) в пользу религиозно определяемого надрегионального сообщества. Но постепенно исследователи начали задавать другой вопрос — насколько эта новая общность вообще существовала в реальности?

Все чаще звучал ответ, что она существовала, но гораздо слабее, чем предполагала собственная пропаганда организации.
После бостонского теракта 2013 года западные СМИ особенно охотно встроили Северный Кавказ в историю "глобального джихада". Жан-Франсуа Ратель тогда писал, что эта связь была сильно переоценена: основные причины вооруженного подполья оставались местными, а его конфликт — прежде всего российским. Он возвращал горячую картошку туда, откуда она прилетела. Но западные исследователи уже подхвадитили нарратив о глобальном характере, а американские — его масштабировали.

К 2025 году эта ревизия незаметно оформилась в отдельный историографический нарратив. В вышедшей в Manchester University Press монографии Марка Янгмана "The Caucasus Emirate" организация предстает как проект с слабо разработанной политической программой, который использовал язык глобального джихадизма, но продолжал ориентироваться главным образом на локальные проблемы и в итоге не сумел создать единую общекавказскую повстанческую идентичность.

Получается любопытная инверсия. Сам "Имарат" хотел, чтобы его видели как единое политическое пространство от Дагестана до западного Кавказа. Новейшая западная историография все больше видит в нем историю того, почему такое пространство не получилось создать.

В США память об "Имарате" раздвоена.

Первый — государственно-контртеррористический. Госдепартамент в мае 2011 года внес "Caucasus Emirate" в санкционный режим по Executive Order 13224. Можно покопаться и найти первоисточники. Здесь есть лидер Доку Умаров, организация, сеть, ответственность за нападения и необходимость "disrupt, dismantle and defeat IK’s network" (подорвать деятельность сети “Имарата Кавказ”, разрушить ее организационную инфраструктуру и добиться ее разгрома).

Второй американский "Имарат" — исследовательский. В 2010 году Центр по борьбе с терроризмом Военной академии США в Вест-Пойнте писал совершенно противоположное тому, что предполагает термин "централизованная структура": местные образования обладали high degree of local autonomy, четкую оперативную иерархию было трудно обнаружить, а движение представляло собой "децентрализованную и рассеянную" конфедерацию сетей.

После Бостона в 2013 году американский дискурс на время "глобализировал" Северный Кавказ. Так и возник огромный интерес к возможной связи братьев Царнаевых с дагестанским подпольем. Но доказанной организационной связи с "Имаратом" установлено не было, а его дагестанская структура сама дистанцировалась от нападения. В американской экспертной среде пошел активный спор именно о том, считать ли "Имарат" частью глобальной джихадистской системы или локальной российской сетью, использующей ее идеологический язык.

@inmemorych

А теперь по пунктам по тексту Аскера Тумова.

С Масхадовым картина чуть сложнее, чем пишет Аскер. Его реальная возможность постоянно контролировать весь вооруженный массив к 2004–2005 годам действительно была ограниченной. В январе–феврале 2005 года Масхадов распорядился о прекращении огня, Басаев приказал своим людям подчиниться этому распоряжению, произошло резкое сокращение нападений.

Поэтому я бы называла Масхадова не просто "последним более-менее значимым сторонником независимости", а последним руководителем подполья, сохранявшим политическую легитимность проекта чеченского национального государства и способность хотя бы частично подмять под дисциплину вооруженные группы. Версия о том, что Басаев сознательно использовал его как "доброго полицейского" или козла отпущения, интересна как гипотеза. Но не более.

К середине 2000-х роль Басаева перестала ограничиваться исключительно Чечней. Нальчик — тому пример. Нападение осуществляли в основном местные кадры кабардино-балкарского сектора, но сам Басаев говорил о своем участии в планировании. То есть он скорее являлся межрегиональным военным предпринимателем (другого слова не нашла), стратегом и связующим узлом сети, чем командиром единой общекавказской армии.

При этом хорошо задокументированы контакты Басаева и Хаттаба с международными джихадистскими структурами и финансирование со стороны сети "Аль-Каиды" (признана террористической, запрещена): это содержится, в частности, в материалах санкционного комитета Совета Безопасности ООН.

Садулаева я бы не называла марионеткой Басаева. Басаев действительно получил при нем огромное влияние: в 2005 году Садулаев сделал его первым заместителем и передал ему важнейшие функции в силовом блоке. Поэтому говорить о своеобразном тандеме Садулаев—Басаев вполне можно. Но еще при Масхадове Садулаев был определен как преемник, а после его прихода к руководству именно он обозначил Кавказский фронт и создавал общекавказские религиозно-политические структуры. Современники первоначально ожидали, что Садулаев окажется лишь номинальной фигурой, автоматически одобряющей решения Басаева и Абу Хафса. Но этого не произошло.

Главное по "Имарату" — Умаров не придумал эту структуру с нуля в 2007 году.

И внесу небольшую правку. После гибели Садулаева в июне 2006 года Умаров не сразу ликвидировал проект Ичкерии. Он более года оставался его президентом. "Имарат Кавказ" был провозглашен только в октябре 2007 года. Эти шестнадцать месяцев важны, поскольку это обеспечивало переход от уже регионализированной ЧРИ (признана террористической и запрещена) к принципиально иной модели легитимности.

И чуть бОльшую правку. Нельзя сказать, что власть Умарова признавали только части чеченского и ингушского подполья. Самый показательный кризис 2010 года был как раз преимущественно чеченским: Асланбек Вадалов, Хусейн Гакаев и Тархан Газиев отказались от присяги Умарову. В то же время руководители Ингушетии и Дагестана подтвердили ему верность. В 2011 году конфликт был разрешен через шариатское разбирательство, и чеченские командиры вновь принесли присягу.

@inmemorych

Границы проходят не только по карте. Иногда они проходят по прошлому.

26–27 ноября в Москве пройдет международная конференция «Границы памяти» — о том, как исторические нарративы, спорное наследие, старые границы, архивы, памятники и цифровые медиа влияют на современные международные отношения.

Среди тем — дипломатия памяти, территориальные представления, политика наследия, медиатизация прошлого и использование истории во внешней политике.

К участию приглашаются историки, международники, политологи, регионоведы, культурологи и молодые исследователи.

Формат — очный и онлайн.
Заявки и тезисы принимаются до 20 октября.

Подробнее: https://bordersofmemoryconf.ru/

@inmemorych

Национальную мечту тоже приходится снабжать прошлым

У любой национальной идеи есть одна проблема — ей нужна история, которая объяснит, откуда страна пришла, почему она устроена именно так и куда должна двигаться дальше.

27 октября в Институте Китая и современной Азии РАН @asiatica_ru пройдет II Всероссийская конференция «Гуманитарный поворот на Восток: ценности и тренды». И для меня она интересна прежде всего как разговор о том, как государства работают с исторической памятью, наследием и идентичностью.

В странах Азии прошлое все заметнее становится частью актуальной политики. Государства обращаются к религиозной традиции, историческим империям, культурному наследию и национальным мифам не только ради сохранения памяти. Через них формулируются представления о суверенитете, национальном единстве и желаемом будущем.

Особенно интересна в этом отношении секция «Стратегии формирования национальной идентичности и национальной мечты». Само сочетание показательно: национальная мечта редко строится только из образов будущего. Обычно ей требуется тщательно отобранное прошлое — набор героев, символов, травм, побед и представлений о «своей» исторической траектории.

Еще одна секция — «Рецепция историко-культурного наследия стран Азии в России: история и современность» — ставит не менее интересный вопрос: что происходит, когда память пересекает границы? Какие элементы чужого прошлого становятся понятными и востребованными в другом обществе, а какие переинтерпретируются уже в соответствии с собственными культурными и политическими запросами?

В программе также — мировоззренческий и духовный суверенитет, религия и гуманитарное сотрудничество России со странами Востока.

В общем, будет интересный разговор о том, кто и каким образом собирает исторический нарратив, превращает наследие в политический ресурс и связывает прошлое с образом будущего.

📍 27 октября, Москва, ИКСА РАН
Участие — очное или онлайн.

📌 Заявки принимаются до 10 октября через Яндекс-форму.

Организатор — Центр «Государство и религия в Азии» ИКСА РАН.

📧 [shupletsova@iccaras.ru](mailto:shupletsova@iccaras.ru)

Подавайтесь! У них — моя трудовая!

@inmemorych

Поговорим про рынки в Москве.

Завтра, 27 сентября, должен отработать последний день Коптевский рынок в Москве. Если ничего не изменится (а на самом рынке говорят, что власть меняется, но торговцы ищут альтернативу), после этого торговые павильоны начнут освобождать под будущую застройку. Рынку — 77 лет.

Коптевский появился в 1949 году как колхозный рынок. Сюда приезжали хозяйства Подмосковья, торговали овощами, мясом, молочной продукцией. Менялись собственники, павильоны, ассортимент, сама Москва вокруг стала совсем другой, но торговая функция участка сохранялась.

Еще несколько лет назад для Коптевского разрабатывали сценарий модернизации: новый крытый фермерский рынок, гастромаркет, ремонт существующих зданий. Любопытная деталь проекта 2020–2021 годов: архитекторы специально собирались сохранить исторически сложившиеся пешеходные маршруты внутри рынка. То есть модернизировать пространство, не уничтожая его повседневную географию.

Но в сентябре 2025 года участок по адресу Коптевская, 24 вошел в проект комплексного развития территории вместе с участком на Базовской улице. Постановление правительства Москвы № 2138-ПП допускает здесь многоэтажную жилую застройку. Официальный портал КРТ сообщает о планах возведения на объединенной территории трех жилых домов. Очередных многоквартирных безликих домов на 20+ этажей.

На 26 сентября объявленная дата закрытия рынка остается прежней — 27 сентября 2026 года. Централизованного переезда продавцов не предусмотрено. Против закрытия возникла резонансная кампания — к середине сентября СМИ сообщали более чем о 8 тыс. подписей, сейчас сами участники кампании говорят уже о более чем 10 тыс. голосов против закрытия рынка.

Коптево интересно сравнить с другим московским рынком — Преображенским.

Он старше — работает с 1932 года. Причем возник в пространстве с куда более сложной памятью — на месте снесенных келий и богадельни старообрядческого Преображенского комплекса. Сегодня старообрядческий монастырь снова действует рядом, а рынок продолжает существовать буквально внутри нескольких исторических слоев земли и памяти одновременно.

Советский рынок здесь не стер дореволюционную историю окончательно. Сам со временем стал историей. Во время войны сюда приходили менять вещи на продукты. Затем были советские колхозные ряды, частная торговля 1990-х, нынешние продавцы овощей, солений, мяса и молочных продуктов. Пространство меняло смыслы, но сохраняло одну и ту же городскую практику — рынок.

Настолько показательный случай, что в 2024 году антрополог Олеся Меркулова посвятила Преображенскому рынку отдельное исследование. Ее вывод особенно важен для политики памяти в рамках городского пространства. Рынок сохранился не потому, что однажды получил неприкосновенный статус, а благодаря сложной системе отношений между городом, старообрядческой общиной, предпринимателями, активистами и самими пользователями пространства. Попросту говоря — его защищала социальная функция.

Почему я написала о Коптевском рынке? Мне удалось сегодня взять несколько блиц-интервью с его продавцами и покупателями. Это все занимательная этнография и повседневность мегаполиса, которая разрушается. Несколько лет назад я сделала то же самое на Преображенском. Я хорошо знаю второй, но на Коптевском — впервые. Я — тот самый человек, который не купит мясо и творог в московском супермаркете — тяжелое наследие юга сказывается.

@inmemorych

Кстати, история Преображенского рынка началась...с чумы.

В 1771 году, во время московской эпидемии, купец Илья Ковылин организовал за Камер-Коллежским валом старообрядческое кладбище и богадельни. Постепенно вокруг них вырос один из важнейших центров старообрядцев-федосеевцев. В 1784–1811 годах здесь сформировался целый комплекс: мужской и женский дворы, молельни, больница, богадельни, хозяйственные постройки. К началу XIX века с Преображенским были связаны до 10 тыс. прихожан, а в приютах содержалось около 1,5 тыс. человек. Это был фактически отдельный старообрядческий город внутри Москвы.

Причем слово «монастырь» здесь несколько условно — Преображенское было прежде всего центром беспоповского старообрядчества, со своей организацией общинной жизни. Но именно название Преображенский старообрядческий монастырь закрепилось за ансамблем.

После революции имущество национализировали. А в 1932 году на территории женского двора богадельного дома устроили колхозный рынок. Часть келий снесли, и на их месте появились торговые ряды. Современный сайт самого рынка прямо фиксирует эту преемственность: рынок возник «на месте снесенных келий старообрядческого монастыря», — пишет Олеся Меркулова.

Религиозная институция исчезает, ее хозяйственная территория сохраняется, но получает новую функцию. Там, где жили члены общины и находились богадельни, начинают продавать мясо, картофель (на рынке — картошку), молоко и овощи.

Часть религиозной жизни сохранялась и в советский период, а на рубеже 1980–1990-х годов общины начали восстанавливаться. В 1992 году три общины создали Совет православных церковных приходов Преображенского монастыря, одной из задач которого стало возвращение исторического имущества. В 1993 году московские власти передали Совету в бессрочное пользование ансамбль Преображенского монастыря. И вот здесь возникла юридическая конструкция, которая до сих пор объясняет странность этого места: в территорию переданного ансамбля входил рынок, но еще годом ранее Москва заключила договор аренды земли с государственным предприятием «Преображенский рынок».

Исследователь Преображенского рынка Олеся Меркулова очень точно называет получившуюся ситуацию своего рода «коммунальной квартирой». На одну территорию претендуют два типа исторической легитимности.
У старообрядцев аргумент начинается с 1771 года: это пространство общины, отнятое после революции.
У рынка — с 1932-го: несколько поколений москвичей уже воспринимают именно торговые ряды как естественную часть Преображенки.

Старообрядческая община заинтересована в сохранении исторического ансамбля и восстановлении своих прав на него. Покупатели и местные активисты, напротив, защищают рынок именно в его нынешней, почти несовременной форме. Когда в 2017 году на кадастровой карте назначение участка изменилось с торговли на многоэтажную застройку, возникла заметная протестная мобилизация, после которой прежнее назначение участка было возвращено.

Еще парадоксальнее другое. Старообрядцы, добиваясь исторической справедливости, фактически стали одним из факторов, которые мешают радикально перестроить сам рынок. В исследовании Меркуловой описаны многолетние земельные споры: администрация рынка не может полностью переоформить территорию без согласования со старообрядческими структурами. В одном из судебных решений 2019 года аргументация прямо уходила к событиям 1771 года, когда община получила эту землю.

То есть XVIII век неожиданно продолжает влиять на устройство московского рынка XXI века.

@inmemorych

Америка, которая всегда была великой вчера

В пятницу вечером можно было провести время куда с большим удовольствием, но я отправилась на вторую презентацию книги Максима Сучкова «Пост-Америка: как и почему меняются США». Среди его бесконечных поклонниц, поклонников и людей, пришедших блеснуть знаниями, я поняла, что лишняя. Но отступать было поздно. И я решила поднять свой излюбленный вопрос — про ностальгию самой Америки по ее прошлому.

На 265 странице его книги есть хрестоматийный для политики памяти сюжет: ностальгия по той Америке, которая «уже была великой». В качестве культурного маркера Сучков обращается к «Таксисту» Мартина Скорсезе 1976 года.

Америка «Таксиста» вовсе не живет в золотом веке. Это страна после Вьетнама и Уотергейта, нефтяного шока, на фоне инфляции, преступности и городского упадка. Нью-Йорк едва избежал финансового краха. Манхэттен Скорсезе — грязный, тревожный, сексуализированный (даже слишком — посмотрите на молодую Джоди Фостер), опасный город, где социальные связи стремительно разрушаются.

И именно в такой Америке звучит обещание «возвращения к величию». Аллюзии? Нет, почти идеальная конструкция политики памяти: страна еще в 1976 году уверена, что настоящее хуже прошлого, а через полвека сами 1970-е превращаются в то прошлое, по которому начинают ностальгировать.

Главный герой этого сюжета — Трэвис Бикл.

Бывший морской пехотинец, ветеран Вьетнама, человек без внятного прошлого. У него почти нет биографии: мы не видим семьи, друзей, довоенной жизни, сообщества ветеранов. Война присутствует только как след. Трэвис уже вернулся, но общество еще не придумало языка, чтобы нормально объяснить, что с ним произошло.

Поэтому он каждый вечер ездит по Нью-Йорку и собирает вокруг себя картину распада. Кстати, Де Ниро для этой роли и впрямь работал таксистом.

Проституция, наркотики, порнотеатры, преступность, грязь, насилие — для него это не отдельные явления, а доказательства того, что Америка испортилась. Его желание дождя, который «смоет всю эту грязь с улиц», — не просто реплика психически нестабильного человека. Это политическая метафора очищения.

Трэвис не предлагает реформ. Он хочет вернуть порядок. Но почти никогда не говорит, какой именно порядок.

В этом смысле Бикл — идеальный герой ностальгической политики памяти. Он тоскует не по собственному прошлому, а по воображаемой норме. По стране, которую, вероятно, никогда не видел, но уверен, что она когда-то существовала. Это можно назвать ностальгией без воспоминания.

И здесь Трэвис оказывается гораздо современнее, чем кажется. Политическая ностальгия редко требует точной исторической реконструкции. Ей достаточно нескольких твердых ощущений: раньше было безопаснее, понятнее, честнее. Мужчины были мужчинами, институты работали, враги были различимы, улицы принадлежали «нормальным людям», страна знала, кто она.

Трэвис отлично знает, какой Америка быть не должна. Но почти не способен описать, какой она должна быть. Поэтому индивидуализм превращается в изоляцию, дисциплина — в одержимость (сцена с зеркалом Are you talkin’ to me?), право на оружие — в право персонального суда, а поствоенная социализация — в перенос духа войны на собственный город.

После финальной бойни общество не сохраняет Трэвиса в памяти как преступника. Газеты превращают его в героя, родители Айрис благодарят его, а персональное насилие получает внятный сюжет: мужчина спас девочку. Сначала Трэвис создает собственный миф об испорченной Америке. Потом Америка создает миф о Трэвисе.

Поэтому он — один из самых точных персонажей американской политики памяти. Не символ «той великой Америки», а ее темный двойник.

Трэвис Бикл — не человек из времени, когда Америка была великой. Он человек из времени, когда Америка уже была уверена, что перестала быть великой.

А спустя пятьдесят лет именно его Америка — желтые такси, ночной Манхэттен, ветеран, одиночество, грязные улицы и вера в утраченный порядок — сама превратилась в прошлое, по которому можно ностальгировать.

Книгу Максима и фильм Скорсезе рекомендую.

@inmemorych

Мифы об Америке — конференция

Америка любит объяснять миру, где заканчиваются факты и начинаются мифы. Но с собственными мифами у нее отношения куда интереснее.

«Град на холме», американская исключительность, фронтир, «явное предначертание», американская мечта, «настоящие американцы», героический канон Второй мировой, 11 сентября, супергерои — все это не просто элементы культуры. Это способы рассказывать обществу, кто такие американцы, откуда они пришли и почему именно их версия прошлого должна казаться естественной и единственно правильной.

Тема 52-й Международной конференции исследователей американской культуры, которая пройдет 8–11 декабря 2026 года, звучит очень по-меморычному — «Мифы Америки и об Америке» / Myths of America and about America». Все при поддержке Института США и Канады имени академика Г.А. Арбатова и Института мировой литературы Российской академии наук.

Организаторы предлагают говорить и о мифах коренных народов, и об иммиграционных культурах, и о супергероях. Но особенно интересна политическая часть: как создаются устойчивые исторические нарративы, кто их поддерживает и что происходит, когда миф начинает работать как инструмент политики памяти.

Хороший пример — южный миф «проигранного дела», который десятилетиями позволял рассказывать о Гражданской войне так, чтобы рабство оказывалось далеко не в центре истории.

Но миф — это не обязательно ложь. И в этом смысле США — почти идеальная лаборатория. Ведь эта страна с относительно короткой государственной историей сумела создать чрезвычайно длинное символическое прошлое и затем успешно экспортировать его вместе с представлениями о свободе, демократии, угрозе и исторической справедливости.

Так что конференция обещает быть не только про Америку. Она еще и про то, как государство производит рассказ о самом себе — и как этот рассказ начинает влиять на остальных.

До 1 октября принимаются предложения по секциям, круглым столам и панельным дискуссиям. Тезисы на русском и английском языках — до 21:00 10 ноября.

Если вам давно хотелось понять, где заканчивается американская история и начинается американская мифология, повод подходящий.

Хотя, возможно, самой четкой границы там никогда и не было.

Полная информация здесь.

@inmemorych