У Just Security / Reiss Center on Law and Security вообще существует большой проект — 9/11 Then and Now: How It Shapes Us 25 Years On. Он строится одновременно как oral history и как критический анализ. Авторам задают три вопроса: где вы находились 11 сентября, как событие повлияло на вашу жизнь и профессию и как оно продолжает формировать современность.
Но набор тем показывает, что это совсем не традиционная мемориальная рамка. Далее последуют ключевые англоязычные слова, которые я не могу здесь не опубликовать: AUMF 2001 года, Guantanamo, black sites, torture, extraordinary rendition, civilian harm, presidential powers, surveillance, immigration, human rights. Редакция без зазрения совести пишет, что после 9/11 возникла новая правовая и институциональная система со своими "successes, excesses, and pathologies" (достижения, злоупотребления и болезненные деформации). А это уже своего рода контрпамять 9/11.
Сам теракт не оспаривается и жертвы не вытесняются, но к ним присоединяются последствия американской реакции. В результате моральная схема перестает быть бинарной по типу "жертва — террорист". В пространство памяти входят и действия государства-жертвы. Как мне кажется, для политики памяти это, возможно, один из важнейших сдвигов юбилея.
На всякий пожарный я сделала словарик: AUMF 2001 года — разрешение на применение военной силы 2001 года; Guantanamo — Гуантанамо; black sites — секретные тюрьмы ЦРУ; torture — пытки; extraordinary rendition — внесудебная передача подозреваемых в другие страны для задержания и допросов; civilian harm — ущерб гражданскому населению / гибель и ранения мирных жителей; presidential powers — президентские полномочия; surveillance — слежка и государственный надзор; immigration — иммиграционная политика; human rights — права человека. Набор слов впечатляет, но все они вошли в политический нарратив после 9/11.
New America предлагает еще более длинную хронологию — 9/11 как целая эпоха.
Питер Берген и Дэвид Стерман в New America называют War on Terror такой же эпохой американской жизни, какой для предыдущих поколений была холодная война. Интересно, не правда ли?
Но тут появляется поколенческий парадокс. Берген преподает студентам, которые либо родились после 9/11, либо были тогда младенцами. Для них это далекая история, хотя они продолжают жить внутри созданных ею институтов и политических решений.
New America предлагает включить в наследие 9/11 не только победы (без кавычек) над Аль-Каидой, но и Ирак, Афганистан, рост президентских военных полномочий, дроны, расширение государства национальной безопасности и стоимость войн. Берген оценивает многие послевоенные решения как проявления hubris (чрезмерная уверенность США в собственной силе после 11 сентября) и открыто проводит параллель между аргументацией времен Ирака и нынешней войной США с Ираном. Как вам?
Это существенный момент, поскольку память о 9/11 снова становится инструментом обсуждения действующей войны.
То есть они говорят уже не только о прошлом. Каждая сторона пытается определить, какой урок 2001 года применим к 2026-му.
@inmemorych
Но набор тем показывает, что это совсем не традиционная мемориальная рамка. Далее последуют ключевые англоязычные слова, которые я не могу здесь не опубликовать: AUMF 2001 года, Guantanamo, black sites, torture, extraordinary rendition, civilian harm, presidential powers, surveillance, immigration, human rights. Редакция без зазрения совести пишет, что после 9/11 возникла новая правовая и институциональная система со своими "successes, excesses, and pathologies" (достижения, злоупотребления и болезненные деформации). А это уже своего рода контрпамять 9/11.
Сам теракт не оспаривается и жертвы не вытесняются, но к ним присоединяются последствия американской реакции. В результате моральная схема перестает быть бинарной по типу "жертва — террорист". В пространство памяти входят и действия государства-жертвы. Как мне кажется, для политики памяти это, возможно, один из важнейших сдвигов юбилея.
На всякий пожарный я сделала словарик: AUMF 2001 года — разрешение на применение военной силы 2001 года; Guantanamo — Гуантанамо; black sites — секретные тюрьмы ЦРУ; torture — пытки; extraordinary rendition — внесудебная передача подозреваемых в другие страны для задержания и допросов; civilian harm — ущерб гражданскому населению / гибель и ранения мирных жителей; presidential powers — президентские полномочия; surveillance — слежка и государственный надзор; immigration — иммиграционная политика; human rights — права человека. Набор слов впечатляет, но все они вошли в политический нарратив после 9/11.
New America предлагает еще более длинную хронологию — 9/11 как целая эпоха.
Питер Берген и Дэвид Стерман в New America называют War on Terror такой же эпохой американской жизни, какой для предыдущих поколений была холодная война. Интересно, не правда ли?
Но тут появляется поколенческий парадокс. Берген преподает студентам, которые либо родились после 9/11, либо были тогда младенцами. Для них это далекая история, хотя они продолжают жить внутри созданных ею институтов и политических решений.
New America предлагает включить в наследие 9/11 не только победы (без кавычек) над Аль-Каидой, но и Ирак, Афганистан, рост президентских военных полномочий, дроны, расширение государства национальной безопасности и стоимость войн. Берген оценивает многие послевоенные решения как проявления hubris (чрезмерная уверенность США в собственной силе после 11 сентября) и открыто проводит параллель между аргументацией времен Ирака и нынешней войной США с Ираном. Как вам?
Это существенный момент, поскольку память о 9/11 снова становится инструментом обсуждения действующей войны.
То есть они говорят уже не только о прошлом. Каждая сторона пытается определить, какой урок 2001 года применим к 2026-му.
@inmemorych
Особенно интересно, что даже внутри консервативного AEI нет единого канона. Вот здесь неожиданно.
Джим Харпер в American Enterprise Institute фактически считает одним из главных уроков 9/11 опасность государственной сверхреакции. Терроризм, пишет он, работает тогда, когда слабый противник заставляет сильное государство принимать чрезмерные решения. США, по его оценке, именно это и сделали, потратив слишком много крови и ресурсов. То есть память должна работать как предохранитель от страха. Я выписала это специально.
Но другой старший научный сотрудник AEI, Марк Тиссен, предлагает практически противоположную парадигму понимания событий 9/11. Для него 25-летие показывает недостаточное подведение итогов: организатор атак Халид Шейх Мохаммед до сих пор не получил окончательного приговора, США ушли из Афганистана, а часть современной политической культуры, по его мнению, утратила понимание природы угрозы радикального исламизма. Верните исламизм в массы.
Один мозговой центр фактически порождает две конкурирующие памяти:
🔺 «не забудьте, чем опасен терроризм»,
🔺 и одновременно — «не забудьте, чем опасна наша собственная реакция на терроризм».
Только мы сегодня говорили с моим уважаемыем коллегой про CSIS, как он вообще выводит память из прошлого в будущее. У CSIS юбилейный вопрос сформулирован очень показательно — Are Americans Ready for the Next 9/11? (американцы готовы к следующему 9/11?)
Сет Джонс и Дэниел Байман рассматривают 9/11 как набор выученных уроков: что сработало, что нет, как изменилась угроза и насколько США готовы к следующему кризису. В формулировке CSIS память нужна для укрепления national resilience (дословный красивый перевод — национальная устойчивость, национальная жизнестойкость или национальная стойкость) и подготовки к будущим атакам.
Это почти противоположность классическому канону. Память здесь выполняет уже не столько траурную, сколько операционную функцию.
К слову, Brookings 11 сентября использовал похожую конструкцию, где отдельная трехчасовая программа была посвящена не только самим терактам, но их последствиям для американской политики, экономики, вооруженных сил, национальной безопасности и внешней политики, а также тому, какой стала террористическая угроза сегодня. А если два мозговых центра транслируют почти одно и то же, это повод задуматься.
Конечно же, чистой воды политика памяти.
@inmemorych
Джим Харпер в American Enterprise Institute фактически считает одним из главных уроков 9/11 опасность государственной сверхреакции. Терроризм, пишет он, работает тогда, когда слабый противник заставляет сильное государство принимать чрезмерные решения. США, по его оценке, именно это и сделали, потратив слишком много крови и ресурсов. То есть память должна работать как предохранитель от страха. Я выписала это специально.
Но другой старший научный сотрудник AEI, Марк Тиссен, предлагает практически противоположную парадигму понимания событий 9/11. Для него 25-летие показывает недостаточное подведение итогов: организатор атак Халид Шейх Мохаммед до сих пор не получил окончательного приговора, США ушли из Афганистана, а часть современной политической культуры, по его мнению, утратила понимание природы угрозы радикального исламизма. Верните исламизм в массы.
Один мозговой центр фактически порождает две конкурирующие памяти:
Только мы сегодня говорили с моим уважаемыем коллегой про CSIS, как он вообще выводит память из прошлого в будущее. У CSIS юбилейный вопрос сформулирован очень показательно — Are Americans Ready for the Next 9/11? (американцы готовы к следующему 9/11?)
Сет Джонс и Дэниел Байман рассматривают 9/11 как набор выученных уроков: что сработало, что нет, как изменилась угроза и насколько США готовы к следующему кризису. В формулировке CSIS память нужна для укрепления national resilience (дословный красивый перевод — национальная устойчивость, национальная жизнестойкость или национальная стойкость) и подготовки к будущим атакам.
Это почти противоположность классическому канону. Память здесь выполняет уже не столько траурную, сколько операционную функцию.
К слову, Brookings 11 сентября использовал похожую конструкцию, где отдельная трехчасовая программа была посвящена не только самим терактам, но их последствиям для американской политики, экономики, вооруженных сил, национальной безопасности и внешней политики, а также тому, какой стала террористическая угроза сегодня. А если два мозговых центра транслируют почти одно и то же, это повод задуматься.
Конечно же, чистой воды политика памяти.
@inmemorych
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
И завершающее.
Почти все американские центры независимо друг от друга уперлись в одну проблему — 25 лет оказались поколенческим рубежом.
Pew Research Center это буквально измерил. Среди американцев, родившихся до 2001 года, 83% помнят, где находились или что делали, когда узнали об атаках. Среди тех, кому тогда было не менее десяти лет, таких 93%. Но уже 10% взрослого населения США родилось после 2001 года. Среди сегодняшних 18–24-летних 60% впервые узнали о 9/11 в школе или выполняя школьное задание, а от семьи и друзей — лишь 16%.
Уже как минимум 40 штатов имеют законы, образовательные стандарты или рекомендации, связанные с преподаванием или школьной коммеморацией 9/11. Но содержание различается очень сильно. Техас акцентирует «radical Islamic terrorism» (можно я не буду уже переводить?). Колорадо предлагает обсуждать дискриминацию людей ближневосточного происхождения. Нью-Мехико — готовы посудачить о Гуантанамо (американская военная тюрьма на базе в заливе Гуантанамо на Кубе) и Абу-Грейб (тюрьма в Ираке, получившая известность после публикации данных о пытках и издевательствах над заключенными американскими военнослужащими). Калифорния — соотношение национальной безопасности и гражданских свобод. Эти как всегда, конечно.
@inmemorych
Почти все американские центры независимо друг от друга уперлись в одну проблему — 25 лет оказались поколенческим рубежом.
Pew Research Center это буквально измерил. Среди американцев, родившихся до 2001 года, 83% помнят, где находились или что делали, когда узнали об атаках. Среди тех, кому тогда было не менее десяти лет, таких 93%. Но уже 10% взрослого населения США родилось после 2001 года. Среди сегодняшних 18–24-летних 60% впервые узнали о 9/11 в школе или выполняя школьное задание, а от семьи и друзей — лишь 16%.
Уже как минимум 40 штатов имеют законы, образовательные стандарты или рекомендации, связанные с преподаванием или школьной коммеморацией 9/11. Но содержание различается очень сильно. Техас акцентирует «radical Islamic terrorism» (можно я не буду уже переводить?). Колорадо предлагает обсуждать дискриминацию людей ближневосточного происхождения. Нью-Мехико — готовы посудачить о Гуантанамо (американская военная тюрьма на базе в заливе Гуантанамо на Кубе) и Абу-Грейб (тюрьма в Ираке, получившая известность после публикации данных о пытках и издевательствах над заключенными американскими военнослужащими). Калифорния — соотношение национальной безопасности и гражданских свобод. Эти как всегда, конечно.
@inmemorych
Дублин встретил Трампа по Свифту: сначала посадил в мусорный бак, потом подарил стихи о перемирии
Не отпускает меня американская тема.
Если бы Джонатан Свифт жил в 2026 году, не факт, что ему понадобился бы новый «Скромный проект». Иногда для политической сатиры достаточно обычного ирландского мусорного бака.
За день до приезда Дональда Трампа в центре Дублина появилась скульптура The Trash Talker — «Мусорный болтун». Президент США вылезает из зеленого wheelie bin — мусорного контейнера на колесах, вокруг лежат мешки с мусором, на голове — банановая кожура, а правая рука поднята вверх знакомым жестом. Это довольно прозрачная отсылка к фотографии Трампа после покушения в Батлере в июле 2024 года.
«Мусорный болтун» возник не специально на дублинской улице. Ирландский street-art-художник — художник уличного искусства TinKicker из графства Уэксфорд впервые показал работу еще в августе на фестивале CAN-AL в Сент-Маллинсе, графство Карлоу. Скульптура быстро разошлась по соцсетям, а 11 сентября оригинал перевезли к Teal House Gallery на South Anne Street, буквально в нескольких минутах ходьбы от Grafton Street. На следующий день Трамп прилетел в Дублин.
С одной стороны — перекрытый ради президентского визита Phoenix Park, кортежи, Áras an Uachtaráin — официальная резиденция президента Ирландии, переговоры с премьером Михолом Мартином и вся инфраструктура государственного протокола. С другой — Трамп, торчащий из мусорного контейнера на одной из центральных улиц столицы. Phoenix Park ради визита закрывали для публики почти на двое суток; президент должен был прибыть туда утром 12 сентября.
Мне этот сюжет нравится именно своей ирландскостью — совершенно другой культурой, о которой я ранее не писала здесь.
Дублин — город, в культурный пантеон которого входят Свифт, Уайльд, Джойс и Беккет. Они очень разные, но способность разрушать торжественную позу — почти местная литературная специализация. Свифт вообще превратил политический памфлет в оружие. В знаменитом *A Modest Proposal — «Скромном предложении»* 1729 года он довел до чудовищного абсурда отношение британской политической системы к ирландской бедности. TinKicker работает значительно проще. Вместо литературного гротеска XVIII века — президент в баке. Механика, впрочем, похожая. Чтобы лишить власть величия, необязательно спорить с ней. Достаточно изменить декорацию.
И на этом история могла бы остаться просто хорошим примером политического стрит-арта. Но Дублин неожиданно дописал к ней второй акт.
Когда Трамп 12 сентября действительно приехал в Áras an Uachtaráin, президент Ирландии Кэтрин Коннолли подарила ему сборник стихотворений Майкла Лонгли. В него входит Ceasefire — «Перемирие» — одно из известных ирландских стихотворений о примирении, написанное на фоне североирландского конфликта. Студенты обычно берут этот кейс для сравнения... с Северным Кавказом. Администрация президента отдельно подчеркнула именно его смысл — про прощение и прекращение насилия. Коннолли при этом говорила Трампу, что война и геноцид не должны становиться нормой. Намеки?
А сам Трамп между этими двумя ирландскими репликами успел заявить, что хотел бы увидеть объединенную Ирландию и что это было бы «fantastic» — «замечательно» — чем мгновенно залез уже в один из самых чувствительных пластов ирландской исторической памяти.
И забегая вперед в политику. Между США и Великобританией разгорелся конфликт на фоне призывов президента Трампа к объединению Ирландии. По крайней мере, так пишут СМИ. А, значит, эффект Трампа налицо.
@inmemorych
Не отпускает меня американская тема.
Если бы Джонатан Свифт жил в 2026 году, не факт, что ему понадобился бы новый «Скромный проект». Иногда для политической сатиры достаточно обычного ирландского мусорного бака.
За день до приезда Дональда Трампа в центре Дублина появилась скульптура The Trash Talker — «Мусорный болтун». Президент США вылезает из зеленого wheelie bin — мусорного контейнера на колесах, вокруг лежат мешки с мусором, на голове — банановая кожура, а правая рука поднята вверх знакомым жестом. Это довольно прозрачная отсылка к фотографии Трампа после покушения в Батлере в июле 2024 года.
«Мусорный болтун» возник не специально на дублинской улице. Ирландский street-art-художник — художник уличного искусства TinKicker из графства Уэксфорд впервые показал работу еще в августе на фестивале CAN-AL в Сент-Маллинсе, графство Карлоу. Скульптура быстро разошлась по соцсетям, а 11 сентября оригинал перевезли к Teal House Gallery на South Anne Street, буквально в нескольких минутах ходьбы от Grafton Street. На следующий день Трамп прилетел в Дублин.
С одной стороны — перекрытый ради президентского визита Phoenix Park, кортежи, Áras an Uachtaráin — официальная резиденция президента Ирландии, переговоры с премьером Михолом Мартином и вся инфраструктура государственного протокола. С другой — Трамп, торчащий из мусорного контейнера на одной из центральных улиц столицы. Phoenix Park ради визита закрывали для публики почти на двое суток; президент должен был прибыть туда утром 12 сентября.
Мне этот сюжет нравится именно своей ирландскостью — совершенно другой культурой, о которой я ранее не писала здесь.
Дублин — город, в культурный пантеон которого входят Свифт, Уайльд, Джойс и Беккет. Они очень разные, но способность разрушать торжественную позу — почти местная литературная специализация. Свифт вообще превратил политический памфлет в оружие. В знаменитом *A Modest Proposal — «Скромном предложении»* 1729 года он довел до чудовищного абсурда отношение британской политической системы к ирландской бедности. TinKicker работает значительно проще. Вместо литературного гротеска XVIII века — президент в баке. Механика, впрочем, похожая. Чтобы лишить власть величия, необязательно спорить с ней. Достаточно изменить декорацию.
И на этом история могла бы остаться просто хорошим примером политического стрит-арта. Но Дублин неожиданно дописал к ней второй акт.
Когда Трамп 12 сентября действительно приехал в Áras an Uachtaráin, президент Ирландии Кэтрин Коннолли подарила ему сборник стихотворений Майкла Лонгли. В него входит Ceasefire — «Перемирие» — одно из известных ирландских стихотворений о примирении, написанное на фоне североирландского конфликта. Студенты обычно берут этот кейс для сравнения... с Северным Кавказом. Администрация президента отдельно подчеркнула именно его смысл — про прощение и прекращение насилия. Коннолли при этом говорила Трампу, что война и геноцид не должны становиться нормой. Намеки?
А сам Трамп между этими двумя ирландскими репликами успел заявить, что хотел бы увидеть объединенную Ирландию и что это было бы «fantastic» — «замечательно» — чем мгновенно залез уже в один из самых чувствительных пластов ирландской исторической памяти.
@inmemorych
Я тут размышляла вчера о 9/11 с точки зрения политики памяти, а обнаружила статью в Forbes на эту же самую тему только сегодня.
Сразу оговорюсь, что Forbes видит прежде всего политическую поляризацию Америки. Здесь же интереснее другое. На 25-летие 9/11 американцы начали спорить о границах самого события. Накидаю пару цитат из статьи, чтобы дать прочувствовать дух публицистического текста:
Самый сильный поворот у Черкашина (автора статьи) — конфликт Руди Джулиани (помните такого мэра Нью-Йорка?) и Зохрана Мамдани (а это — сегодняшний мэр). Джулиани заявил, что его оскорбляет присутствие Мамдани на церемонии, фактически связав мусульманскую идентичность действующего мэра с религией террористов 2001 года. Мамдани в полемику почти не вступил. А 8 сентября его администрация открыла более 170 тыс. страниц городских документов о загрязнении воздуха после обрушения башен и действиях властей. Документы показывают, насколько долго сохранялась опасность и что городские чиновники располагали информацией о рисках, когда населению сообщали, что возвращаться в Нижний Манхэттен безопасно.
Причем Forbes многое упрощает, превращая публикацию документов почти в ответ Мамдани на Джулиани. Но если посмотреть на хронологию, то она сложнее и интереснее. Еще 4 сентября, до публичной атаки Джулиани, Мамдани подписал указ, впервые официально установивший для Нью-Йорка ежегодный Citywide Day of Remembrance and Service («Общегородской день памяти и общественного служения»). В нем в круг поминаемых уже специально включены не только погибшие 11 сентября, но и спасатели, рабочие и другие люди, умершие позднее от заболеваний, связанных с Ground Zero.
Есть еще одна деталь, которую Forbes почему-то почти не использует, хотя для нас она даже важнее истории политического противостояния с Джулиани.
В этом году ритуал Ground Zero изменили впервые за четверть века. Раньше церемония содержала шесть минут молчания: два попадания самолетов, два обрушения башен, Пентагон и Flight 93. В 2026 году появилась седьмая. Она посвящена людям, которые умерли впоследствии от заболеваний и травм, связанных с 9/11. Более того, Memorial & Museum объявил, что эта минута станет постоянной частью церемонии. Это очень важная вещь с точки зрения политики памяти — через 25 лет произошло официальное расширение категории жертв.
Думаю, что проблема США сегодня не в массовом забвении 11 сентября. Наоборот, память остается исключительно сильной. Новый опрос Ipsos показывает, что 88% считают влияние 9/11 на США очень или довольно значительным, а примерно половина называет его одним из важнейших событий своей жизни/эпохи. И даже если опрос дает неверную информацию, вряд ли на национальном уровне можно забыть эту трагедию, потрясшую весь мир.
Кажется, я исчерпала тему 25-летия 9/11. Или нет?
@inmemorych
Сразу оговорюсь, что Forbes видит прежде всего политическую поляризацию Америки. Здесь же интереснее другое. На 25-летие 9/11 американцы начали спорить о границах самого события. Накидаю пару цитат из статьи, чтобы дать прочувствовать дух публицистического текста:
Не помогает и то, что мемориальные торжества в память о жертвах теракта стали частью официоза, от которого многие американцы устали.
Годовщина сентябрьских событий могла бы сблизить политиков и граждан, но, кажется, не в этот раз.
Инцидент вокруг мемориальных торжеств памяти жертв терактов 11 сентября иллюстрирует одновременно как накал межпартийной борьбы, так и ее пустоту.
...Этот конфликт отражает суть нынешнего состояния межпартийной борьбы — спор с использованием притянутых за уши обвинений по поводу события, которое половина американцев уже не помнит.
Самый сильный поворот у Черкашина (автора статьи) — конфликт Руди Джулиани (помните такого мэра Нью-Йорка?) и Зохрана Мамдани (а это — сегодняшний мэр). Джулиани заявил, что его оскорбляет присутствие Мамдани на церемонии, фактически связав мусульманскую идентичность действующего мэра с религией террористов 2001 года. Мамдани в полемику почти не вступил. А 8 сентября его администрация открыла более 170 тыс. страниц городских документов о загрязнении воздуха после обрушения башен и действиях властей. Документы показывают, насколько долго сохранялась опасность и что городские чиновники располагали информацией о рисках, когда населению сообщали, что возвращаться в Нижний Манхэттен безопасно.
Причем Forbes многое упрощает, превращая публикацию документов почти в ответ Мамдани на Джулиани. Но если посмотреть на хронологию, то она сложнее и интереснее. Еще 4 сентября, до публичной атаки Джулиани, Мамдани подписал указ, впервые официально установивший для Нью-Йорка ежегодный Citywide Day of Remembrance and Service («Общегородской день памяти и общественного служения»). В нем в круг поминаемых уже специально включены не только погибшие 11 сентября, но и спасатели, рабочие и другие люди, умершие позднее от заболеваний, связанных с Ground Zero.
Есть еще одна деталь, которую Forbes почему-то почти не использует, хотя для нас она даже важнее истории политического противостояния с Джулиани.
В этом году ритуал Ground Zero изменили впервые за четверть века. Раньше церемония содержала шесть минут молчания: два попадания самолетов, два обрушения башен, Пентагон и Flight 93. В 2026 году появилась седьмая. Она посвящена людям, которые умерли впоследствии от заболеваний и травм, связанных с 9/11. Более того, Memorial & Museum объявил, что эта минута станет постоянной частью церемонии. Это очень важная вещь с точки зрения политики памяти — через 25 лет произошло официальное расширение категории жертв.
Думаю, что проблема США сегодня не в массовом забвении 11 сентября. Наоборот, память остается исключительно сильной. Новый опрос Ipsos показывает, что 88% считают влияние 9/11 на США очень или довольно значительным, а примерно половина называет его одним из важнейших событий своей жизни/эпохи. И даже если опрос дает неверную информацию, вряд ли на национальном уровне можно забыть эту трагедию, потрясшую весь мир.
Кажется, я исчерпала тему 25-летия 9/11. Или нет?
@inmemorych
Мой коллега Аскер Тумов @mr_tumov вчера отрефлексировал выступление одной дамы на мероприятии, где он находится. Тема — Имарат Кавказ (террористическая организация, деятельность запрещена) был "централизованной структурой".
Я достала свои пять копеек и приготовилась вноситьнепосильный вклад в развитие дискуссии.
Самое точное определение такое: "Имарат Кавказ" был формально иерархической, но операционно децентрализованной террористической сетью. У него существовал центр легитимации — эмир, шура, кадий, система вилайятов, присяга, назначения, собственная мощная информационная инфраструктура. Но это вовсе не означало, что Доку Умаров сидел наверху вертикали и управлял действиями десятков местных групп. Вилайяты и особенно джамааты обладали очень большой автономией в вербовке, финансировании и выборе операций.
Именно так организацию описывали серьезные американские и европейские исследователи уже в период ее существования. West Point в 2010 году вообще назвал ее не "виртуальным государством", а "loose confederation of militant networks" — рыхлой конфедерацией боевых сетей. И как по мне — прекрасное определение.
Многие исследователи и журналисты и в России и на Западе активно рисовали карты, на которых заявленная система вилайятов. Но вовсе не территория, которую организация реально контролировала.
Предлагаю рассмотреть этот феномен сквозь нашу любимую политику памяти.
Российская институциональная память прежде всего юридическая и силовая. Есть субъект — международная террористическая организация "Имарат Кавказ", есть руководители, структурные подразделения, участники, преступления и процесс их ликвидации. Верховный суд признал организацию террористической еще 8 февраля 2010 года. Современные российские ретроспективы обычно выстраивают линейную историю: Чечня — создание «Имарата» Доку Умаровым — распространение подполья по Северному Кавказу — крупные теракты — уничтожение руководителей — отток боевиков в Сирию и распад. Именно так, например, построена большая справка "Коммерсанта" уже от июля 2026 года.
Такое видение неизбежно укрупняет организацию. Для суда или следствия важно установить принадлежность местного формирования к запрещенной организации, а не выяснять, насколько часто командир районного джамаата спрашивал разрешения Умарова на конкретное нападение. Справедливо?
Но я не была бы исследователем политики памяти, если бы не нашла интересную деталь. Российский же Чегемский районный суд называл "Имарат Кавказ" организацией, которая "объединяет ряд самостоятельных устойчивых вооруженных групп", действовавших в разных субъектах СКФО. То есть юридически это одна организация, но в ее собственном судебном описании отражена самостоятельность составляющих ее групп.
Если совсем просто, то "единая организация" в уголовно-правовом смысле совсем не равно "централизованная организация" в организационно-социологическом смысле.
Про "Имарат Кавказ" будут говорить и в 2026 году. Но уже в связи с версией следствия о связи баталхаджинцев с "Имаратом Кавказ".
@inmemorych
Я достала свои пять копеек и приготовилась вносить
Самое точное определение такое: "Имарат Кавказ" был формально иерархической, но операционно децентрализованной террористической сетью. У него существовал центр легитимации — эмир, шура, кадий, система вилайятов, присяга, назначения, собственная мощная информационная инфраструктура. Но это вовсе не означало, что Доку Умаров сидел наверху вертикали и управлял действиями десятков местных групп. Вилайяты и особенно джамааты обладали очень большой автономией в вербовке, финансировании и выборе операций.
Именно так организацию описывали серьезные американские и европейские исследователи уже в период ее существования. West Point в 2010 году вообще назвал ее не "виртуальным государством", а "loose confederation of militant networks" — рыхлой конфедерацией боевых сетей. И как по мне — прекрасное определение.
Многие исследователи и журналисты и в России и на Западе активно рисовали карты, на которых заявленная система вилайятов. Но вовсе не территория, которую организация реально контролировала.
Предлагаю рассмотреть этот феномен сквозь нашу любимую политику памяти.
Российская институциональная память прежде всего юридическая и силовая. Есть субъект — международная террористическая организация "Имарат Кавказ", есть руководители, структурные подразделения, участники, преступления и процесс их ликвидации. Верховный суд признал организацию террористической еще 8 февраля 2010 года. Современные российские ретроспективы обычно выстраивают линейную историю: Чечня — создание «Имарата» Доку Умаровым — распространение подполья по Северному Кавказу — крупные теракты — уничтожение руководителей — отток боевиков в Сирию и распад. Именно так, например, построена большая справка "Коммерсанта" уже от июля 2026 года.
Такое видение неизбежно укрупняет организацию. Для суда или следствия важно установить принадлежность местного формирования к запрещенной организации, а не выяснять, насколько часто командир районного джамаата спрашивал разрешения Умарова на конкретное нападение. Справедливо?
Но я не была бы исследователем политики памяти, если бы не нашла интересную деталь. Российский же Чегемский районный суд называл "Имарат Кавказ" организацией, которая "объединяет ряд самостоятельных устойчивых вооруженных групп", действовавших в разных субъектах СКФО. То есть юридически это одна организация, но в ее собственном судебном описании отражена самостоятельность составляющих ее групп.
Если совсем просто, то "единая организация" в уголовно-правовом смысле совсем не равно "централизованная организация" в организационно-социологическом смысле.
Про "Имарат Кавказ" будут говорить и в 2026 году. Но уже в связи с версией следствия о связи баталхаджинцев с "Имаратом Кавказ".
@inmemorych
В западноевропейской академической литературе произошел серьезный сдвиг от "глобализации чеченской войны" к истории неудавшегося объединения. И здесь как раз нарратив заметно изменился.
В конце 2000-х и начале 2010-х "Имарат" часто воспринимался как доказательство перехода от чеченского национального сепаратизма к общекавказскому джихадизму. Это действительно произошло на уровне идеологии: провозглашение Умаровым "Имарата" в 2007 году означало отказ от национально-государственного проекта ЧРИ (признана террористической организацией и запрещена) в пользу религиозно определяемого надрегионального сообщества. Но постепенно исследователи начали задавать другой вопрос — насколько эта новая общность вообще существовала в реальности?
Все чаще звучал ответ, что она существовала, но гораздо слабее, чем предполагала собственная пропаганда организации.
После бостонского теракта 2013 года западные СМИ особенно охотно встроили Северный Кавказ в историю "глобального джихада". Жан-Франсуа Ратель тогда писал, что эта связь была сильно переоценена: основные причины вооруженного подполья оставались местными, а его конфликт — прежде всего российским. Он возвращал горячую картошку туда, откуда она прилетела. Но западные исследователи уже подхвадитили нарратив о глобальном характере, а американские — его масштабировали.
К 2025 году эта ревизия незаметно оформилась в отдельный историографический нарратив. В вышедшей в Manchester University Press монографии Марка Янгмана "The Caucasus Emirate" организация предстает как проект с слабо разработанной политической программой, который использовал язык глобального джихадизма, но продолжал ориентироваться главным образом на локальные проблемы и в итоге не сумел создать единую общекавказскую повстанческую идентичность.
Получается любопытная инверсия. Сам "Имарат" хотел, чтобы его видели как единое политическое пространство от Дагестана до западного Кавказа. Новейшая западная историография все больше видит в нем историю того, почему такое пространство не получилось создать.
В США память об "Имарате" раздвоена.
Первый — государственно-контртеррористический. Госдепартамент в мае 2011 года внес "Caucasus Emirate" в санкционный режим по Executive Order 13224. Можно покопаться и найти первоисточники. Здесь есть лидер Доку Умаров, организация, сеть, ответственность за нападения и необходимость "disrupt, dismantle and defeat IK’s network" (подорвать деятельность сети “Имарата Кавказ”, разрушить ее организационную инфраструктуру и добиться ее разгрома).
Второй американский "Имарат" — исследовательский. В 2010 году Центр по борьбе с терроризмом Военной академии США в Вест-Пойнте писал совершенно противоположное тому, что предполагает термин "централизованная структура": местные образования обладали high degree of local autonomy, четкую оперативную иерархию было трудно обнаружить, а движение представляло собой "децентрализованную и рассеянную" конфедерацию сетей.
После Бостона в 2013 году американский дискурс на время "глобализировал" Северный Кавказ. Так и возник огромный интерес к возможной связи братьев Царнаевых с дагестанским подпольем. Но доказанной организационной связи с "Имаратом" установлено не было, а его дагестанская структура сама дистанцировалась от нападения. В американской экспертной среде пошел активный спор именно о том, считать ли "Имарат" частью глобальной джихадистской системы или локальной российской сетью, использующей ее идеологический язык.
@inmemorych
В конце 2000-х и начале 2010-х "Имарат" часто воспринимался как доказательство перехода от чеченского национального сепаратизма к общекавказскому джихадизму. Это действительно произошло на уровне идеологии: провозглашение Умаровым "Имарата" в 2007 году означало отказ от национально-государственного проекта ЧРИ (признана террористической организацией и запрещена) в пользу религиозно определяемого надрегионального сообщества. Но постепенно исследователи начали задавать другой вопрос — насколько эта новая общность вообще существовала в реальности?
Все чаще звучал ответ, что она существовала, но гораздо слабее, чем предполагала собственная пропаганда организации.
После бостонского теракта 2013 года западные СМИ особенно охотно встроили Северный Кавказ в историю "глобального джихада". Жан-Франсуа Ратель тогда писал, что эта связь была сильно переоценена: основные причины вооруженного подполья оставались местными, а его конфликт — прежде всего российским. Он возвращал горячую картошку туда, откуда она прилетела. Но западные исследователи уже подхвадитили нарратив о глобальном характере, а американские — его масштабировали.
К 2025 году эта ревизия незаметно оформилась в отдельный историографический нарратив. В вышедшей в Manchester University Press монографии Марка Янгмана "The Caucasus Emirate" организация предстает как проект с слабо разработанной политической программой, который использовал язык глобального джихадизма, но продолжал ориентироваться главным образом на локальные проблемы и в итоге не сумел создать единую общекавказскую повстанческую идентичность.
Получается любопытная инверсия. Сам "Имарат" хотел, чтобы его видели как единое политическое пространство от Дагестана до западного Кавказа. Новейшая западная историография все больше видит в нем историю того, почему такое пространство не получилось создать.
В США память об "Имарате" раздвоена.
Первый — государственно-контртеррористический. Госдепартамент в мае 2011 года внес "Caucasus Emirate" в санкционный режим по Executive Order 13224. Можно покопаться и найти первоисточники. Здесь есть лидер Доку Умаров, организация, сеть, ответственность за нападения и необходимость "disrupt, dismantle and defeat IK’s network" (подорвать деятельность сети “Имарата Кавказ”, разрушить ее организационную инфраструктуру и добиться ее разгрома).
Второй американский "Имарат" — исследовательский. В 2010 году Центр по борьбе с терроризмом Военной академии США в Вест-Пойнте писал совершенно противоположное тому, что предполагает термин "централизованная структура": местные образования обладали high degree of local autonomy, четкую оперативную иерархию было трудно обнаружить, а движение представляло собой "децентрализованную и рассеянную" конфедерацию сетей.
После Бостона в 2013 году американский дискурс на время "глобализировал" Северный Кавказ. Так и возник огромный интерес к возможной связи братьев Царнаевых с дагестанским подпольем. Но доказанной организационной связи с "Имаратом" установлено не было, а его дагестанская структура сама дистанцировалась от нападения. В американской экспертной среде пошел активный спор именно о том, считать ли "Имарат" частью глобальной джихадистской системы или локальной российской сетью, использующей ее идеологический язык.
@inmemorych
А теперь по пунктам по тексту Аскера Тумова.
С Масхадовым картина чуть сложнее, чем пишет Аскер. Его реальная возможность постоянно контролировать весь вооруженный массив к 2004–2005 годам действительно была ограниченной. В январе–феврале 2005 года Масхадов распорядился о прекращении огня, Басаев приказал своим людям подчиниться этому распоряжению, произошло резкое сокращение нападений.
Поэтому я бы называла Масхадова не просто "последним более-менее значимым сторонником независимости", а последним руководителем подполья, сохранявшим политическую легитимность проекта чеченского национального государства и способность хотя бы частично подмять под дисциплину вооруженные группы. Версия о том, что Басаев сознательно использовал его как "доброго полицейского" или козла отпущения, интересна как гипотеза. Но не более.
К середине 2000-х роль Басаева перестала ограничиваться исключительно Чечней. Нальчик — тому пример. Нападение осуществляли в основном местные кадры кабардино-балкарского сектора, но сам Басаев говорил о своем участии в планировании. То есть он скорее являлся межрегиональным военным предпринимателем (другого слова не нашла), стратегом и связующим узлом сети, чем командиром единой общекавказской армии.
При этом хорошо задокументированы контакты Басаева и Хаттаба с международными джихадистскими структурами и финансирование со стороны сети "Аль-Каиды" (признана террористической, запрещена): это содержится, в частности, в материалах санкционного комитета Совета Безопасности ООН.
Садулаева я бы не называла марионеткой Басаева. Басаев действительно получил при нем огромное влияние: в 2005 году Садулаев сделал его первым заместителем и передал ему важнейшие функции в силовом блоке. Поэтому говорить о своеобразном тандеме Садулаев—Басаев вполне можно. Но еще при Масхадове Садулаев был определен как преемник, а после его прихода к руководству именно он обозначил Кавказский фронт и создавал общекавказские религиозно-политические структуры. Современники первоначально ожидали, что Садулаев окажется лишь номинальной фигурой, автоматически одобряющей решения Басаева и Абу Хафса. Но этого не произошло.
Главное по "Имарату" — Умаров не придумал эту структуру с нуля в 2007 году.
И внесу небольшую правку. После гибели Садулаева в июне 2006 года Умаров не сразу ликвидировал проект Ичкерии. Он более года оставался его президентом. "Имарат Кавказ" был провозглашен только в октябре 2007 года. Эти шестнадцать месяцев важны, поскольку это обеспечивало переход от уже регионализированной ЧРИ (признана террористической и запрещена) к принципиально иной модели легитимности.
И чуть бОльшую правку. Нельзя сказать, что власть Умарова признавали только части чеченского и ингушского подполья. Самый показательный кризис 2010 года был как раз преимущественно чеченским: Асланбек Вадалов, Хусейн Гакаев и Тархан Газиев отказались от присяги Умарову. В то же время руководители Ингушетии и Дагестана подтвердили ему верность. В 2011 году конфликт был разрешен через шариатское разбирательство, и чеченские командиры вновь принесли присягу.
@inmemorych
С Масхадовым картина чуть сложнее, чем пишет Аскер. Его реальная возможность постоянно контролировать весь вооруженный массив к 2004–2005 годам действительно была ограниченной. В январе–феврале 2005 года Масхадов распорядился о прекращении огня, Басаев приказал своим людям подчиниться этому распоряжению, произошло резкое сокращение нападений.
Поэтому я бы называла Масхадова не просто "последним более-менее значимым сторонником независимости", а последним руководителем подполья, сохранявшим политическую легитимность проекта чеченского национального государства и способность хотя бы частично подмять под дисциплину вооруженные группы. Версия о том, что Басаев сознательно использовал его как "доброго полицейского" или козла отпущения, интересна как гипотеза. Но не более.
К середине 2000-х роль Басаева перестала ограничиваться исключительно Чечней. Нальчик — тому пример. Нападение осуществляли в основном местные кадры кабардино-балкарского сектора, но сам Басаев говорил о своем участии в планировании. То есть он скорее являлся межрегиональным военным предпринимателем (другого слова не нашла), стратегом и связующим узлом сети, чем командиром единой общекавказской армии.
При этом хорошо задокументированы контакты Басаева и Хаттаба с международными джихадистскими структурами и финансирование со стороны сети "Аль-Каиды" (признана террористической, запрещена): это содержится, в частности, в материалах санкционного комитета Совета Безопасности ООН.
Садулаева я бы не называла марионеткой Басаева. Басаев действительно получил при нем огромное влияние: в 2005 году Садулаев сделал его первым заместителем и передал ему важнейшие функции в силовом блоке. Поэтому говорить о своеобразном тандеме Садулаев—Басаев вполне можно. Но еще при Масхадове Садулаев был определен как преемник, а после его прихода к руководству именно он обозначил Кавказский фронт и создавал общекавказские религиозно-политические структуры. Современники первоначально ожидали, что Садулаев окажется лишь номинальной фигурой, автоматически одобряющей решения Басаева и Абу Хафса. Но этого не произошло.
Главное по "Имарату" — Умаров не придумал эту структуру с нуля в 2007 году.
И внесу небольшую правку. После гибели Садулаева в июне 2006 года Умаров не сразу ликвидировал проект Ичкерии. Он более года оставался его президентом. "Имарат Кавказ" был провозглашен только в октябре 2007 года. Эти шестнадцать месяцев важны, поскольку это обеспечивало переход от уже регионализированной ЧРИ (признана террористической и запрещена) к принципиально иной модели легитимности.
И чуть бОльшую правку. Нельзя сказать, что власть Умарова признавали только части чеченского и ингушского подполья. Самый показательный кризис 2010 года был как раз преимущественно чеченским: Асланбек Вадалов, Хусейн Гакаев и Тархан Газиев отказались от присяги Умарову. В то же время руководители Ингушетии и Дагестана подтвердили ему верность. В 2011 году конфликт был разрешен через шариатское разбирательство, и чеченские командиры вновь принесли присягу.
@inmemorych
Я тут серьезные разговоры разбавляю несерьезным? Но тоже про Кавказ, если что!
Вы поняли.
@inmemorych
Вы поняли.
@inmemorych
Границы проходят не только по карте. Иногда они проходят по прошлому.
26–27 ноября в Москве пройдет международная конференция «Границы памяти» — о том, как исторические нарративы, спорное наследие, старые границы, архивы, памятники и цифровые медиа влияют на современные международные отношения.
Среди тем — дипломатия памяти, территориальные представления, политика наследия, медиатизация прошлого и использование истории во внешней политике.
К участию приглашаются историки, международники, политологи, регионоведы, культурологи и молодые исследователи.
Формат — очный и онлайн.
Заявки и тезисы принимаются до 20 октября.
Подробнее: https://bordersofmemoryconf.ru/
@inmemorych
26–27 ноября в Москве пройдет международная конференция «Границы памяти» — о том, как исторические нарративы, спорное наследие, старые границы, архивы, памятники и цифровые медиа влияют на современные международные отношения.
Среди тем — дипломатия памяти, территориальные представления, политика наследия, медиатизация прошлого и использование истории во внешней политике.
К участию приглашаются историки, международники, политологи, регионоведы, культурологи и молодые исследователи.
Формат — очный и онлайн.
Заявки и тезисы принимаются до 20 октября.
Подробнее: https://bordersofmemoryconf.ru/
@inmemorych
bordersofmemoryconf.ru
Конференция "Границы памяти"
Границы памяти – международная конференция, МГИМО, 26–27 ноября 2026
Национальную мечту тоже приходится снабжать прошлым
У любой национальной идеи есть одна проблема — ей нужна история, которая объяснит, откуда страна пришла, почему она устроена именно так и куда должна двигаться дальше.
27 октября в Институте Китая и современной Азии РАН @asiatica_ru пройдет II Всероссийская конференция «Гуманитарный поворот на Восток: ценности и тренды». И для меня она интересна прежде всего как разговор о том, как государства работают с исторической памятью, наследием и идентичностью.
В странах Азии прошлое все заметнее становится частью актуальной политики. Государства обращаются к религиозной традиции, историческим империям, культурному наследию и национальным мифам не только ради сохранения памяти. Через них формулируются представления о суверенитете, национальном единстве и желаемом будущем.
Особенно интересна в этом отношении секция «Стратегии формирования национальной идентичности и национальной мечты». Само сочетание показательно: национальная мечта редко строится только из образов будущего. Обычно ей требуется тщательно отобранное прошлое — набор героев, символов, травм, побед и представлений о «своей» исторической траектории.
Еще одна секция — «Рецепция историко-культурного наследия стран Азии в России: история и современность» — ставит не менее интересный вопрос: что происходит, когда память пересекает границы? Какие элементы чужого прошлого становятся понятными и востребованными в другом обществе, а какие переинтерпретируются уже в соответствии с собственными культурными и политическими запросами?
В программе также — мировоззренческий и духовный суверенитет, религия и гуманитарное сотрудничество России со странами Востока.
В общем, будет интересный разговор о том, кто и каким образом собирает исторический нарратив, превращает наследие в политический ресурс и связывает прошлое с образом будущего.
📍 27 октября, Москва, ИКСА РАН
Участие — очное или онлайн.
📌 Заявки принимаются до 10 октября через Яндекс-форму.
Организатор — Центр «Государство и религия в Азии» ИКСА РАН.
📧 [shupletsova@iccaras.ru](mailto:shupletsova@iccaras.ru)
Подавайтесь!У них — моя трудовая!
@inmemorych
У любой национальной идеи есть одна проблема — ей нужна история, которая объяснит, откуда страна пришла, почему она устроена именно так и куда должна двигаться дальше.
27 октября в Институте Китая и современной Азии РАН @asiatica_ru пройдет II Всероссийская конференция «Гуманитарный поворот на Восток: ценности и тренды». И для меня она интересна прежде всего как разговор о том, как государства работают с исторической памятью, наследием и идентичностью.
В странах Азии прошлое все заметнее становится частью актуальной политики. Государства обращаются к религиозной традиции, историческим империям, культурному наследию и национальным мифам не только ради сохранения памяти. Через них формулируются представления о суверенитете, национальном единстве и желаемом будущем.
Особенно интересна в этом отношении секция «Стратегии формирования национальной идентичности и национальной мечты». Само сочетание показательно: национальная мечта редко строится только из образов будущего. Обычно ей требуется тщательно отобранное прошлое — набор героев, символов, травм, побед и представлений о «своей» исторической траектории.
Еще одна секция — «Рецепция историко-культурного наследия стран Азии в России: история и современность» — ставит не менее интересный вопрос: что происходит, когда память пересекает границы? Какие элементы чужого прошлого становятся понятными и востребованными в другом обществе, а какие переинтерпретируются уже в соответствии с собственными культурными и политическими запросами?
В программе также — мировоззренческий и духовный суверенитет, религия и гуманитарное сотрудничество России со странами Востока.
В общем, будет интересный разговор о том, кто и каким образом собирает исторический нарратив, превращает наследие в политический ресурс и связывает прошлое с образом будущего.
📍 27 октября, Москва, ИКСА РАН
Участие — очное или онлайн.
📌 Заявки принимаются до 10 октября через Яндекс-форму.
Организатор — Центр «Государство и религия в Азии» ИКСА РАН.
📧 [shupletsova@iccaras.ru](mailto:shupletsova@iccaras.ru)
Подавайтесь!
@inmemorych