Показываю Шейху Мозу из двух прошлых постов.
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,но я бы забрала все ее кафтаны и абайи.
@inmemorych
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,
@inmemorych
Николай Павлович возвращается
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych
Forwarded from Парадигма
Историческая память: как прошлое определяет современное общество (на примере Японии и Южной Кореи)
🗓️ 18 сентября, пятница, 18:00, Главный корпус РУДН (Миклухо-Маклая д. 6), ауд. 310
Историческая память формируется не только научным сообществом, но и государством, семьей, СМИ, культурой.
Вы узнаете:
внешнюю политику двух стран;
Лектор: Шуплецова Ксения Васильевна, научный сотрудник центра «Государство и религия в Азии» Института Китая и современной Азии РАН
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Ростовская область родилась после развода с Краснодаром. Сегодня ей 89 лет
Если совсем упростить административную историю, Ростовская область появилась в результате раздела имущества с Краснодаром. Мною будут недовольны соседи из Краснодарского края, но чуть потерпите.
13 сентября 1937 года огромный Азово-Черноморский край разделили на две части — Краснодарский край и Ростовскую область. Причем столицей прежнего края был вовсе не Краснодар, а Ростов-на-Дону. Из Ростова управляли территорией, включавшей нынешние Ростовскую область, Краснодарский край и Адыгею.
Так что 89 лет назад Ростов в некотором смысле перестал быть столицей большого южного пространства и стал центром территории, которую сегодня считаем привычной Ростовской областью.
Хотя привычной она тогда выглядела бы довольно слабо. В новую область в 1937 году вошли 7 городов и 61 район. Среди городов были Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Шахты, Каменск-Шахтинский, Красный Сулин и Миллерово.
Волгодонска, например, еще не существовало. Поселок возник только в 1950 году, а статус города получил в 1956-м.
Вообще цифра «89» применительно к Ростовской области довольно обманчива.
Таганрог старше области на 239 лет.
Он появился в 1698 году как петровская крепость и порт и стал одним из первых российских городов, строившихся по заранее разработанному регулярному плану. Здесь появилась первая российская военно-морская база на открытом морском побережье и искусственная гавань.
Ростов ведет официальную историю от Темерницкой таможни 1749 года. И место для нее выбрали не случайно — здесь должны были торговать русские купцы, донские казаки (интересно, что они и русские купцы — далеко не одно и то же), а также приезжавшие греки, турки и армяне.
Рядом в 1779 году появилась армянская Нахичевань-на-Дону, еще полтора столетия существовавшая как самостоятельный город и только в 1928 году объединенная с Ростовом.
А Новочеркасск в 1805-м строили сразу как новую столицу Войска Донского. Во время закладки города плугами прочертили линии будущих улиц, а в основание собора поместили памятную доску и монеты 1805 года.
У области вообще удивительная способность менять административную биографию, не двигаясь с места.
Часть территории нынешней Ростовской области в начале 1920-х несколько лет находилась в составе Донецкой губернии Украинской ССР. После Гражданской войны границы здесь перекраивали несколько раз. В 1920 году туда вошли, в частности, Таганрог и ряд территорий бывшей Области Войска Донского. В 1924 году было принято решение передать РСФСР большую часть территорий Таганрогского и Шахтинского округов. Оформление границы продолжалось и в 1925-м.
Но один из самых странных эпизодов произошел уже после образования самой Ростовской области. Спустя семнадцать лет ее фактически разрезали надвое.
В январе 1954 года из северных районов Ростовской области вместе с частями Воронежской и Сталинградской областей создали новую Каменскую область. Туда ушли Шахты, Миллерово, Каменск-Шахтинский, Морозовск и десятки районов.
Сначала центром считался Каменск-Шахтинский, а в 1955 году им официально сделали Шахты.
Эксперимент продолжался меньше четырех лет. 19 ноября 1957 года Каменскую область ликвидировали, а значительная часть ее территории вернулась Ростовской области.
Но административные странности этим не заканчиваются. С 1945 по 1958 год Ростов-на-Дону имел статус города республиканского подчинения РСФСР. То есть был столицей области, но одновременно административно стоял над обычным областным уровнем. Только в 1958 году его вновь перевели в областное подчинение.
Поэтому сегодняшние 89 лет — довольно условный возраст. 89 лет — это возраст административного паспорта Ростовской области.
Дон — куда многограннее и интереснее.
С днем рождения, Ростовская область.
@inmemorych
Если совсем упростить административную историю, Ростовская область появилась в результате раздела имущества с Краснодаром. Мною будут недовольны соседи из Краснодарского края, но чуть потерпите.
13 сентября 1937 года огромный Азово-Черноморский край разделили на две части — Краснодарский край и Ростовскую область. Причем столицей прежнего края был вовсе не Краснодар, а Ростов-на-Дону. Из Ростова управляли территорией, включавшей нынешние Ростовскую область, Краснодарский край и Адыгею.
Так что 89 лет назад Ростов в некотором смысле перестал быть столицей большого южного пространства и стал центром территории, которую сегодня считаем привычной Ростовской областью.
Хотя привычной она тогда выглядела бы довольно слабо. В новую область в 1937 году вошли 7 городов и 61 район. Среди городов были Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Шахты, Каменск-Шахтинский, Красный Сулин и Миллерово.
Волгодонска, например, еще не существовало. Поселок возник только в 1950 году, а статус города получил в 1956-м.
Вообще цифра «89» применительно к Ростовской области довольно обманчива.
Таганрог старше области на 239 лет.
Он появился в 1698 году как петровская крепость и порт и стал одним из первых российских городов, строившихся по заранее разработанному регулярному плану. Здесь появилась первая российская военно-морская база на открытом морском побережье и искусственная гавань.
Ростов ведет официальную историю от Темерницкой таможни 1749 года. И место для нее выбрали не случайно — здесь должны были торговать русские купцы, донские казаки (интересно, что они и русские купцы — далеко не одно и то же), а также приезжавшие греки, турки и армяне.
Рядом в 1779 году появилась армянская Нахичевань-на-Дону, еще полтора столетия существовавшая как самостоятельный город и только в 1928 году объединенная с Ростовом.
А Новочеркасск в 1805-м строили сразу как новую столицу Войска Донского. Во время закладки города плугами прочертили линии будущих улиц, а в основание собора поместили памятную доску и монеты 1805 года.
У области вообще удивительная способность менять административную биографию, не двигаясь с места.
Часть территории нынешней Ростовской области в начале 1920-х несколько лет находилась в составе Донецкой губернии Украинской ССР. После Гражданской войны границы здесь перекраивали несколько раз. В 1920 году туда вошли, в частности, Таганрог и ряд территорий бывшей Области Войска Донского. В 1924 году было принято решение передать РСФСР большую часть территорий Таганрогского и Шахтинского округов. Оформление границы продолжалось и в 1925-м.
Но один из самых странных эпизодов произошел уже после образования самой Ростовской области. Спустя семнадцать лет ее фактически разрезали надвое.
В январе 1954 года из северных районов Ростовской области вместе с частями Воронежской и Сталинградской областей создали новую Каменскую область. Туда ушли Шахты, Миллерово, Каменск-Шахтинский, Морозовск и десятки районов.
Сначала центром считался Каменск-Шахтинский, а в 1955 году им официально сделали Шахты.
Эксперимент продолжался меньше четырех лет. 19 ноября 1957 года Каменскую область ликвидировали, а значительная часть ее территории вернулась Ростовской области.
Но административные странности этим не заканчиваются. С 1945 по 1958 год Ростов-на-Дону имел статус города республиканского подчинения РСФСР. То есть был столицей области, но одновременно административно стоял над обычным областным уровнем. Только в 1958 году его вновь перевели в областное подчинение.
Поэтому сегодняшние 89 лет — довольно условный возраст. 89 лет — это возраст административного паспорта Ростовской области.
Дон — куда многограннее и интереснее.
С днем рождения, Ростовская область.
@inmemorych
Когда 9/11 уже некому помнить: в США переводят живую память в учебную программу
В американской памяти об 11 сентября появился новый противник. Не терроризм, не политические споры вокруг войн в Афганистане и Ираке и даже не усталость от юбилейной риторики. Время.
К 25-летию терактов более 100 млн американцев — примерно треть населения страны — уже не имеют личного воспоминания о 9/11. Для человека, родившегося после 2001 года, башни-близнецы относятся к прошлому, которое можно увидеть на видео и прочитать в учебнике, но нельзя никак вспомнить.
Именно об этой проблеме в срезе 9 сентября написал в Atlantic Council Том Ридж — губернатор Пенсильвании во время терактов, а затем первый министр внутренней безопасности США. Его текст формально посвящен годовщине. Фактически — моменту, когда живая память начинает превращаться в историческую.
Ридж сам принадлежит к поколению свидетелей. 11 сентября 2001 года он приехал к месту падения рейса United 93 под Шанксвиллом и увидел еще дымящуюся воронку. Через несколько недель Джордж Буш поручил ему создавать новую систему внутренней безопасности страны. Поэтому Ридж предлагает передавать дальше не только и не столько хронологию терактов, но и эмоциональный опыт: родители должны рассказывать детям, где находились и что чувствовали; школы — объяснять значение события; молодежь — посещать мемориалы, слушать выживших и спасателей, узнавать имена погибших.
Немного про инфраструктуру, или хотите — архитектуру памяти. National 9/11 Memorial & Museum в юбилейный год адресует свои программы тем самым 100 млн американцев, которые слишком молоды, чтобы помнить 11 сентября. В мемориале рейса 93 работает Teach to Remember для школьников 5–12 классов: виртуальные экскурсии, занятия с рейнджерами, телефонные звонки пассажиров, схемы рассадки, данные бортовых самописцев и другие первичные источники. Через Never Forget Fund музей уже профинансировал программы, охватившие 5,5 млн учащихся, учителей и специалистов. Следующая цель — 20 млн школьников и 100 тыс. профессионалов. Масштабирование памяти как постоянной образовательной инфраструктуры.
Ммориал все отчетливее превращается еще и в учебный класс. Само воспоминание постепенно заменяется обучением тому, как именно следует помнить. И это всегда про политику памяти — помнить правильно. Ведь месте со способом передачи определяется и содержание будущего канона.
В версии Риджа 11 сентября — это история не только о 2 977 погибших. Это рассказ о сорока пассажирах и членах экипажа Flight 93, которые сопротивлялись захватчикам (хотя многие верят в другую версию — что Буш приказал сбить самолет); о пожарных, поднимавшихся вверх по лестницам Всемирного торгового центра, пока остальные спускались; о спасателях и добровольцах; о стране, которая после удара смогла на короткое время почувствовать себя единой (это и есть конечная цель политики памяти в каждом большом государстве). К этому добавляется еще один элемент — постоянная бдительность перед новыми угрозами: от кибератак до биологических рисков. Быть настороже.
Здесь и начинается собственно политика памяти. Из прошлого всегда приходится выбирать то, что общество намерено переносить в будущее. В каноне Риджа почти нет последующих войн, Patriot Act, Гуантанамо, пыток, исламофобии или цены решений, принятых после терактов. Центром памяти становится не то, что США сделали после 11 сентября, а то, какими американцы хотят помнить себя в первые часы и дни после удара. Это очень про национальную американскую идентичность.
И если говорить про 25-летие этой трагедии, то США подходят к рубежу, когда 9/11 перестает быть общей автобиографией страны и становится предметом преподавания. Поколение свидетелей еще может сказать: «я помню». Следующему поколению уже придется отвечать на другой вопрос: почему именно это мы должны помнить?
@inmemorych
В американской памяти об 11 сентября появился новый противник. Не терроризм, не политические споры вокруг войн в Афганистане и Ираке и даже не усталость от юбилейной риторики. Время.
К 25-летию терактов более 100 млн американцев — примерно треть населения страны — уже не имеют личного воспоминания о 9/11. Для человека, родившегося после 2001 года, башни-близнецы относятся к прошлому, которое можно увидеть на видео и прочитать в учебнике, но нельзя никак вспомнить.
Именно об этой проблеме в срезе 9 сентября написал в Atlantic Council Том Ридж — губернатор Пенсильвании во время терактов, а затем первый министр внутренней безопасности США. Его текст формально посвящен годовщине. Фактически — моменту, когда живая память начинает превращаться в историческую.
Ридж сам принадлежит к поколению свидетелей. 11 сентября 2001 года он приехал к месту падения рейса United 93 под Шанксвиллом и увидел еще дымящуюся воронку. Через несколько недель Джордж Буш поручил ему создавать новую систему внутренней безопасности страны. Поэтому Ридж предлагает передавать дальше не только и не столько хронологию терактов, но и эмоциональный опыт: родители должны рассказывать детям, где находились и что чувствовали; школы — объяснять значение события; молодежь — посещать мемориалы, слушать выживших и спасателей, узнавать имена погибших.
Немного про инфраструктуру, или хотите — архитектуру памяти. National 9/11 Memorial & Museum в юбилейный год адресует свои программы тем самым 100 млн американцев, которые слишком молоды, чтобы помнить 11 сентября. В мемориале рейса 93 работает Teach to Remember для школьников 5–12 классов: виртуальные экскурсии, занятия с рейнджерами, телефонные звонки пассажиров, схемы рассадки, данные бортовых самописцев и другие первичные источники. Через Never Forget Fund музей уже профинансировал программы, охватившие 5,5 млн учащихся, учителей и специалистов. Следующая цель — 20 млн школьников и 100 тыс. профессионалов. Масштабирование памяти как постоянной образовательной инфраструктуры.
Ммориал все отчетливее превращается еще и в учебный класс. Само воспоминание постепенно заменяется обучением тому, как именно следует помнить. И это всегда про политику памяти — помнить правильно. Ведь месте со способом передачи определяется и содержание будущего канона.
В версии Риджа 11 сентября — это история не только о 2 977 погибших. Это рассказ о сорока пассажирах и членах экипажа Flight 93, которые сопротивлялись захватчикам (хотя многие верят в другую версию — что Буш приказал сбить самолет); о пожарных, поднимавшихся вверх по лестницам Всемирного торгового центра, пока остальные спускались; о спасателях и добровольцах; о стране, которая после удара смогла на короткое время почувствовать себя единой (это и есть конечная цель политики памяти в каждом большом государстве). К этому добавляется еще один элемент — постоянная бдительность перед новыми угрозами: от кибератак до биологических рисков. Быть настороже.
Здесь и начинается собственно политика памяти. Из прошлого всегда приходится выбирать то, что общество намерено переносить в будущее. В каноне Риджа почти нет последующих войн, Patriot Act, Гуантанамо, пыток, исламофобии или цены решений, принятых после терактов. Центром памяти становится не то, что США сделали после 11 сентября, а то, какими американцы хотят помнить себя в первые часы и дни после удара. Это очень про национальную американскую идентичность.
И если говорить про 25-летие этой трагедии, то США подходят к рубежу, когда 9/11 перестает быть общей автобиографией страны и становится предметом преподавания. Поколение свидетелей еще может сказать: «я помню». Следующему поколению уже придется отвечать на другой вопрос: почему именно это мы должны помнить?
@inmemorych
К слову, американцы очень много аналитических текстов написали в 2026 году о проблеме коммеморации 9/11.
Heritage Foundation вообще пишет про то, что «помнить» нужно уже сознательно, даже если помнить физически невозможно. Очень показательный текст Джесс Хэмилтон называется Remembering 9/11—When You’re Too Young To Remember It. Автор родилась после терактов. Межкополенческий разрыв.
Ее тезис сводится к тому, чт факты останутся в учебниках, но факты сами по себе не передают значение события. Она крайне опасается момента, когда 9/11 станет чем-то вроде Перл Харбор — общеизвестной датой, лишенной непосредственной эмоциональной связи с живущими. Если вы читаете американцев (а надо читать всех), то у них целый пласт исследований и лозунгов, связанных с эмоциональной компонентой какого-то исторического события.
Heritage предлагает свой канон: помнить уже не статистику, а конкретных погибших; рассказывать о пожарных, пассажирах злополученого Flight 93, очередях на сдачу крови, флагах на домах и кратковременном преодолении партийных границ. По сути, речь идет о сохранении мифа национальной солидарности сентября 2001 года как политического ресурса для современной расколотой Америки. Кстати, удобная конструкция для трамповской Америки 2026 года. Но тут я замолкаю, так как не перехожу красные линии с американистами.
Или вот еще. Президент Council on Foreign Relations Майкл Фроман 11 сентября написал один из самых содержательных юбилейных текстов. Он начинает вполне традиционно, даже хрестоматийно — личная память, погибшие, национальное единство. Но затем сознательно расширяет объект коммеморации. Как бы сказали сейчас — масштабирует.
25-летие, пишет Фроман, требует спросить «что стало с нами и с миром» после 9/11. А значит, в историю события входят Афганистан, Ирак, «вечные войны» (отдельная интересная тема, товарищи!), создание Department of Homeland Security, Patriot Act, расширение разведывательного аппарата, падение доверия к институтам и изменение положения США в мире. Последнее — самое болезненное для США.
Особенно интересна его работа с традиционной формулой Never Forget. Он фактически говорит, что для свидетелей «никогда не забывать» бессмысленно как призыв — они и так не могут забыть. Проблема теперь в том, как интерпретировать последствия.
И сравнивает 9/11 с — чем бы вы думали? С Перл Харбор. Ведь после Перл-Харбора была мобилизована вся страна. После 9/11 большинство американцев довольно быстро вернулось к обычной жизни, тогда как войны вел сравнительно небольшой слой общества. Именно это, по его мнению, помогло «вечным войнам» действительно стать бесконечными. Красивая метафора.
То есть CFR предлагает говорить про рефлексивную память: не «помните, как на нас напали», а «помните также решения, которые мы приняли под воздействием страха». Здесь очень четко просматривается переход от памяти к ее политике.
@inmemorych
Heritage Foundation вообще пишет про то, что «помнить» нужно уже сознательно, даже если помнить физически невозможно. Очень показательный текст Джесс Хэмилтон называется Remembering 9/11—When You’re Too Young To Remember It. Автор родилась после терактов. Межкополенческий разрыв.
Ее тезис сводится к тому, чт факты останутся в учебниках, но факты сами по себе не передают значение события. Она крайне опасается момента, когда 9/11 станет чем-то вроде Перл Харбор — общеизвестной датой, лишенной непосредственной эмоциональной связи с живущими. Если вы читаете американцев (а надо читать всех), то у них целый пласт исследований и лозунгов, связанных с эмоциональной компонентой какого-то исторического события.
Heritage предлагает свой канон: помнить уже не статистику, а конкретных погибших; рассказывать о пожарных, пассажирах злополученого Flight 93, очередях на сдачу крови, флагах на домах и кратковременном преодолении партийных границ. По сути, речь идет о сохранении мифа национальной солидарности сентября 2001 года как политического ресурса для современной расколотой Америки. Кстати, удобная конструкция для трамповской Америки 2026 года. Но тут я замолкаю, так как не перехожу красные линии с американистами.
Или вот еще. Президент Council on Foreign Relations Майкл Фроман 11 сентября написал один из самых содержательных юбилейных текстов. Он начинает вполне традиционно, даже хрестоматийно — личная память, погибшие, национальное единство. Но затем сознательно расширяет объект коммеморации. Как бы сказали сейчас — масштабирует.
25-летие, пишет Фроман, требует спросить «что стало с нами и с миром» после 9/11. А значит, в историю события входят Афганистан, Ирак, «вечные войны» (отдельная интересная тема, товарищи!), создание Department of Homeland Security, Patriot Act, расширение разведывательного аппарата, падение доверия к институтам и изменение положения США в мире. Последнее — самое болезненное для США.
Особенно интересна его работа с традиционной формулой Never Forget. Он фактически говорит, что для свидетелей «никогда не забывать» бессмысленно как призыв — они и так не могут забыть. Проблема теперь в том, как интерпретировать последствия.
И сравнивает 9/11 с — чем бы вы думали? С Перл Харбор. Ведь после Перл-Харбора была мобилизована вся страна. После 9/11 большинство американцев довольно быстро вернулось к обычной жизни, тогда как войны вел сравнительно небольшой слой общества. Именно это, по его мнению, помогло «вечным войнам» действительно стать бесконечными. Красивая метафора.
То есть CFR предлагает говорить про рефлексивную память: не «помните, как на нас напали», а «помните также решения, которые мы приняли под воздействием страха». Здесь очень четко просматривается переход от памяти к ее политике.
@inmemorych
У Just Security / Reiss Center on Law and Security вообще существует большой проект — 9/11 Then and Now: How It Shapes Us 25 Years On. Он строится одновременно как oral history и как критический анализ. Авторам задают три вопроса: где вы находились 11 сентября, как событие повлияло на вашу жизнь и профессию и как оно продолжает формировать современность.
Но набор тем показывает, что это совсем не традиционная мемориальная рамка. Далее последуют ключевые англоязычные слова, которые я не могу здесь не опубликовать: AUMF 2001 года, Guantanamo, black sites, torture, extraordinary rendition, civilian harm, presidential powers, surveillance, immigration, human rights. Редакция без зазрения совести пишет, что после 9/11 возникла новая правовая и институциональная система со своими "successes, excesses, and pathologies" (достижения, злоупотребления и болезненные деформации). А это уже своего рода контрпамять 9/11.
Сам теракт не оспаривается и жертвы не вытесняются, но к ним присоединяются последствия американской реакции. В результате моральная схема перестает быть бинарной по типу "жертва — террорист". В пространство памяти входят и действия государства-жертвы. Как мне кажется, для политики памяти это, возможно, один из важнейших сдвигов юбилея.
На всякий пожарный я сделала словарик: AUMF 2001 года — разрешение на применение военной силы 2001 года; Guantanamo — Гуантанамо; black sites — секретные тюрьмы ЦРУ; torture — пытки; extraordinary rendition — внесудебная передача подозреваемых в другие страны для задержания и допросов; civilian harm — ущерб гражданскому населению / гибель и ранения мирных жителей; presidential powers — президентские полномочия; surveillance — слежка и государственный надзор; immigration — иммиграционная политика; human rights — права человека. Набор слов впечатляет, но все они вошли в политический нарратив после 9/11.
New America предлагает еще более длинную хронологию — 9/11 как целая эпоха.
Питер Берген и Дэвид Стерман в New America называют War on Terror такой же эпохой американской жизни, какой для предыдущих поколений была холодная война. Интересно, не правда ли?
Но тут появляется поколенческий парадокс. Берген преподает студентам, которые либо родились после 9/11, либо были тогда младенцами. Для них это далекая история, хотя они продолжают жить внутри созданных ею институтов и политических решений.
New America предлагает включить в наследие 9/11 не только победы (без кавычек) над Аль-Каидой, но и Ирак, Афганистан, рост президентских военных полномочий, дроны, расширение государства национальной безопасности и стоимость войн. Берген оценивает многие послевоенные решения как проявления hubris (чрезмерная уверенность США в собственной силе после 11 сентября) и открыто проводит параллель между аргументацией времен Ирака и нынешней войной США с Ираном. Как вам?
Это существенный момент, поскольку память о 9/11 снова становится инструментом обсуждения действующей войны.
То есть они говорят уже не только о прошлом. Каждая сторона пытается определить, какой урок 2001 года применим к 2026-му.
@inmemorych
Но набор тем показывает, что это совсем не традиционная мемориальная рамка. Далее последуют ключевые англоязычные слова, которые я не могу здесь не опубликовать: AUMF 2001 года, Guantanamo, black sites, torture, extraordinary rendition, civilian harm, presidential powers, surveillance, immigration, human rights. Редакция без зазрения совести пишет, что после 9/11 возникла новая правовая и институциональная система со своими "successes, excesses, and pathologies" (достижения, злоупотребления и болезненные деформации). А это уже своего рода контрпамять 9/11.
Сам теракт не оспаривается и жертвы не вытесняются, но к ним присоединяются последствия американской реакции. В результате моральная схема перестает быть бинарной по типу "жертва — террорист". В пространство памяти входят и действия государства-жертвы. Как мне кажется, для политики памяти это, возможно, один из важнейших сдвигов юбилея.
На всякий пожарный я сделала словарик: AUMF 2001 года — разрешение на применение военной силы 2001 года; Guantanamo — Гуантанамо; black sites — секретные тюрьмы ЦРУ; torture — пытки; extraordinary rendition — внесудебная передача подозреваемых в другие страны для задержания и допросов; civilian harm — ущерб гражданскому населению / гибель и ранения мирных жителей; presidential powers — президентские полномочия; surveillance — слежка и государственный надзор; immigration — иммиграционная политика; human rights — права человека. Набор слов впечатляет, но все они вошли в политический нарратив после 9/11.
New America предлагает еще более длинную хронологию — 9/11 как целая эпоха.
Питер Берген и Дэвид Стерман в New America называют War on Terror такой же эпохой американской жизни, какой для предыдущих поколений была холодная война. Интересно, не правда ли?
Но тут появляется поколенческий парадокс. Берген преподает студентам, которые либо родились после 9/11, либо были тогда младенцами. Для них это далекая история, хотя они продолжают жить внутри созданных ею институтов и политических решений.
New America предлагает включить в наследие 9/11 не только победы (без кавычек) над Аль-Каидой, но и Ирак, Афганистан, рост президентских военных полномочий, дроны, расширение государства национальной безопасности и стоимость войн. Берген оценивает многие послевоенные решения как проявления hubris (чрезмерная уверенность США в собственной силе после 11 сентября) и открыто проводит параллель между аргументацией времен Ирака и нынешней войной США с Ираном. Как вам?
Это существенный момент, поскольку память о 9/11 снова становится инструментом обсуждения действующей войны.
То есть они говорят уже не только о прошлом. Каждая сторона пытается определить, какой урок 2001 года применим к 2026-му.
@inmemorych
Особенно интересно, что даже внутри консервативного AEI нет единого канона. Вот здесь неожиданно.
Джим Харпер в American Enterprise Institute фактически считает одним из главных уроков 9/11 опасность государственной сверхреакции. Терроризм, пишет он, работает тогда, когда слабый противник заставляет сильное государство принимать чрезмерные решения. США, по его оценке, именно это и сделали, потратив слишком много крови и ресурсов. То есть память должна работать как предохранитель от страха. Я выписала это специально.
Но другой старший научный сотрудник AEI, Марк Тиссен, предлагает практически противоположную парадигму понимания событий 9/11. Для него 25-летие показывает недостаточное подведение итогов: организатор атак Халид Шейх Мохаммед до сих пор не получил окончательного приговора, США ушли из Афганистана, а часть современной политической культуры, по его мнению, утратила понимание природы угрозы радикального исламизма. Верните исламизм в массы.
Один мозговой центр фактически порождает две конкурирующие памяти:
🔺 «не забудьте, чем опасен терроризм»,
🔺 и одновременно — «не забудьте, чем опасна наша собственная реакция на терроризм».
Только мы сегодня говорили с моим уважаемыем коллегой про CSIS, как он вообще выводит память из прошлого в будущее. У CSIS юбилейный вопрос сформулирован очень показательно — Are Americans Ready for the Next 9/11? (американцы готовы к следующему 9/11?)
Сет Джонс и Дэниел Байман рассматривают 9/11 как набор выученных уроков: что сработало, что нет, как изменилась угроза и насколько США готовы к следующему кризису. В формулировке CSIS память нужна для укрепления national resilience (дословный красивый перевод — национальная устойчивость, национальная жизнестойкость или национальная стойкость) и подготовки к будущим атакам.
Это почти противоположность классическому канону. Память здесь выполняет уже не столько траурную, сколько операционную функцию.
К слову, Brookings 11 сентября использовал похожую конструкцию, где отдельная трехчасовая программа была посвящена не только самим терактам, но их последствиям для американской политики, экономики, вооруженных сил, национальной безопасности и внешней политики, а также тому, какой стала террористическая угроза сегодня. А если два мозговых центра транслируют почти одно и то же, это повод задуматься.
Конечно же, чистой воды политика памяти.
@inmemorych
Джим Харпер в American Enterprise Institute фактически считает одним из главных уроков 9/11 опасность государственной сверхреакции. Терроризм, пишет он, работает тогда, когда слабый противник заставляет сильное государство принимать чрезмерные решения. США, по его оценке, именно это и сделали, потратив слишком много крови и ресурсов. То есть память должна работать как предохранитель от страха. Я выписала это специально.
Но другой старший научный сотрудник AEI, Марк Тиссен, предлагает практически противоположную парадигму понимания событий 9/11. Для него 25-летие показывает недостаточное подведение итогов: организатор атак Халид Шейх Мохаммед до сих пор не получил окончательного приговора, США ушли из Афганистана, а часть современной политической культуры, по его мнению, утратила понимание природы угрозы радикального исламизма. Верните исламизм в массы.
Один мозговой центр фактически порождает две конкурирующие памяти:
Только мы сегодня говорили с моим уважаемыем коллегой про CSIS, как он вообще выводит память из прошлого в будущее. У CSIS юбилейный вопрос сформулирован очень показательно — Are Americans Ready for the Next 9/11? (американцы готовы к следующему 9/11?)
Сет Джонс и Дэниел Байман рассматривают 9/11 как набор выученных уроков: что сработало, что нет, как изменилась угроза и насколько США готовы к следующему кризису. В формулировке CSIS память нужна для укрепления national resilience (дословный красивый перевод — национальная устойчивость, национальная жизнестойкость или национальная стойкость) и подготовки к будущим атакам.
Это почти противоположность классическому канону. Память здесь выполняет уже не столько траурную, сколько операционную функцию.
К слову, Brookings 11 сентября использовал похожую конструкцию, где отдельная трехчасовая программа была посвящена не только самим терактам, но их последствиям для американской политики, экономики, вооруженных сил, национальной безопасности и внешней политики, а также тому, какой стала террористическая угроза сегодня. А если два мозговых центра транслируют почти одно и то же, это повод задуматься.
Конечно же, чистой воды политика памяти.
@inmemorych
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
И завершающее.
Почти все американские центры независимо друг от друга уперлись в одну проблему — 25 лет оказались поколенческим рубежом.
Pew Research Center это буквально измерил. Среди американцев, родившихся до 2001 года, 83% помнят, где находились или что делали, когда узнали об атаках. Среди тех, кому тогда было не менее десяти лет, таких 93%. Но уже 10% взрослого населения США родилось после 2001 года. Среди сегодняшних 18–24-летних 60% впервые узнали о 9/11 в школе или выполняя школьное задание, а от семьи и друзей — лишь 16%.
Уже как минимум 40 штатов имеют законы, образовательные стандарты или рекомендации, связанные с преподаванием или школьной коммеморацией 9/11. Но содержание различается очень сильно. Техас акцентирует «radical Islamic terrorism» (можно я не буду уже переводить?). Колорадо предлагает обсуждать дискриминацию людей ближневосточного происхождения. Нью-Мехико — готовы посудачить о Гуантанамо (американская военная тюрьма на базе в заливе Гуантанамо на Кубе) и Абу-Грейб (тюрьма в Ираке, получившая известность после публикации данных о пытках и издевательствах над заключенными американскими военнослужащими). Калифорния — соотношение национальной безопасности и гражданских свобод. Эти как всегда, конечно.
@inmemorych
Почти все американские центры независимо друг от друга уперлись в одну проблему — 25 лет оказались поколенческим рубежом.
Pew Research Center это буквально измерил. Среди американцев, родившихся до 2001 года, 83% помнят, где находились или что делали, когда узнали об атаках. Среди тех, кому тогда было не менее десяти лет, таких 93%. Но уже 10% взрослого населения США родилось после 2001 года. Среди сегодняшних 18–24-летних 60% впервые узнали о 9/11 в школе или выполняя школьное задание, а от семьи и друзей — лишь 16%.
Уже как минимум 40 штатов имеют законы, образовательные стандарты или рекомендации, связанные с преподаванием или школьной коммеморацией 9/11. Но содержание различается очень сильно. Техас акцентирует «radical Islamic terrorism» (можно я не буду уже переводить?). Колорадо предлагает обсуждать дискриминацию людей ближневосточного происхождения. Нью-Мехико — готовы посудачить о Гуантанамо (американская военная тюрьма на базе в заливе Гуантанамо на Кубе) и Абу-Грейб (тюрьма в Ираке, получившая известность после публикации данных о пытках и издевательствах над заключенными американскими военнослужащими). Калифорния — соотношение национальной безопасности и гражданских свобод. Эти как всегда, конечно.
@inmemorych
Дублин встретил Трампа по Свифту: сначала посадил в мусорный бак, потом подарил стихи о перемирии
Не отпускает меня американская тема.
Если бы Джонатан Свифт жил в 2026 году, не факт, что ему понадобился бы новый «Скромный проект». Иногда для политической сатиры достаточно обычного ирландского мусорного бака.
За день до приезда Дональда Трампа в центре Дублина появилась скульптура The Trash Talker — «Мусорный болтун». Президент США вылезает из зеленого wheelie bin — мусорного контейнера на колесах, вокруг лежат мешки с мусором, на голове — банановая кожура, а правая рука поднята вверх знакомым жестом. Это довольно прозрачная отсылка к фотографии Трампа после покушения в Батлере в июле 2024 года.
«Мусорный болтун» возник не специально на дублинской улице. Ирландский street-art-художник — художник уличного искусства TinKicker из графства Уэксфорд впервые показал работу еще в августе на фестивале CAN-AL в Сент-Маллинсе, графство Карлоу. Скульптура быстро разошлась по соцсетям, а 11 сентября оригинал перевезли к Teal House Gallery на South Anne Street, буквально в нескольких минутах ходьбы от Grafton Street. На следующий день Трамп прилетел в Дублин.
С одной стороны — перекрытый ради президентского визита Phoenix Park, кортежи, Áras an Uachtaráin — официальная резиденция президента Ирландии, переговоры с премьером Михолом Мартином и вся инфраструктура государственного протокола. С другой — Трамп, торчащий из мусорного контейнера на одной из центральных улиц столицы. Phoenix Park ради визита закрывали для публики почти на двое суток; президент должен был прибыть туда утром 12 сентября.
Мне этот сюжет нравится именно своей ирландскостью — совершенно другой культурой, о которой я ранее не писала здесь.
Дублин — город, в культурный пантеон которого входят Свифт, Уайльд, Джойс и Беккет. Они очень разные, но способность разрушать торжественную позу — почти местная литературная специализация. Свифт вообще превратил политический памфлет в оружие. В знаменитом *A Modest Proposal — «Скромном предложении»* 1729 года он довел до чудовищного абсурда отношение британской политической системы к ирландской бедности. TinKicker работает значительно проще. Вместо литературного гротеска XVIII века — президент в баке. Механика, впрочем, похожая. Чтобы лишить власть величия, необязательно спорить с ней. Достаточно изменить декорацию.
И на этом история могла бы остаться просто хорошим примером политического стрит-арта. Но Дублин неожиданно дописал к ней второй акт.
Когда Трамп 12 сентября действительно приехал в Áras an Uachtaráin, президент Ирландии Кэтрин Коннолли подарила ему сборник стихотворений Майкла Лонгли. В него входит Ceasefire — «Перемирие» — одно из известных ирландских стихотворений о примирении, написанное на фоне североирландского конфликта. Студенты обычно берут этот кейс для сравнения... с Северным Кавказом. Администрация президента отдельно подчеркнула именно его смысл — про прощение и прекращение насилия. Коннолли при этом говорила Трампу, что война и геноцид не должны становиться нормой. Намеки?
А сам Трамп между этими двумя ирландскими репликами успел заявить, что хотел бы увидеть объединенную Ирландию и что это было бы «fantastic» — «замечательно» — чем мгновенно залез уже в один из самых чувствительных пластов ирландской исторической памяти.
И забегая вперед в политику. Между США и Великобританией разгорелся конфликт на фоне призывов президента Трампа к объединению Ирландии. По крайней мере, так пишут СМИ. А, значит, эффект Трампа налицо.
@inmemorych
Не отпускает меня американская тема.
Если бы Джонатан Свифт жил в 2026 году, не факт, что ему понадобился бы новый «Скромный проект». Иногда для политической сатиры достаточно обычного ирландского мусорного бака.
За день до приезда Дональда Трампа в центре Дублина появилась скульптура The Trash Talker — «Мусорный болтун». Президент США вылезает из зеленого wheelie bin — мусорного контейнера на колесах, вокруг лежат мешки с мусором, на голове — банановая кожура, а правая рука поднята вверх знакомым жестом. Это довольно прозрачная отсылка к фотографии Трампа после покушения в Батлере в июле 2024 года.
«Мусорный болтун» возник не специально на дублинской улице. Ирландский street-art-художник — художник уличного искусства TinKicker из графства Уэксфорд впервые показал работу еще в августе на фестивале CAN-AL в Сент-Маллинсе, графство Карлоу. Скульптура быстро разошлась по соцсетям, а 11 сентября оригинал перевезли к Teal House Gallery на South Anne Street, буквально в нескольких минутах ходьбы от Grafton Street. На следующий день Трамп прилетел в Дублин.
С одной стороны — перекрытый ради президентского визита Phoenix Park, кортежи, Áras an Uachtaráin — официальная резиденция президента Ирландии, переговоры с премьером Михолом Мартином и вся инфраструктура государственного протокола. С другой — Трамп, торчащий из мусорного контейнера на одной из центральных улиц столицы. Phoenix Park ради визита закрывали для публики почти на двое суток; президент должен был прибыть туда утром 12 сентября.
Мне этот сюжет нравится именно своей ирландскостью — совершенно другой культурой, о которой я ранее не писала здесь.
Дублин — город, в культурный пантеон которого входят Свифт, Уайльд, Джойс и Беккет. Они очень разные, но способность разрушать торжественную позу — почти местная литературная специализация. Свифт вообще превратил политический памфлет в оружие. В знаменитом *A Modest Proposal — «Скромном предложении»* 1729 года он довел до чудовищного абсурда отношение британской политической системы к ирландской бедности. TinKicker работает значительно проще. Вместо литературного гротеска XVIII века — президент в баке. Механика, впрочем, похожая. Чтобы лишить власть величия, необязательно спорить с ней. Достаточно изменить декорацию.
И на этом история могла бы остаться просто хорошим примером политического стрит-арта. Но Дублин неожиданно дописал к ней второй акт.
Когда Трамп 12 сентября действительно приехал в Áras an Uachtaráin, президент Ирландии Кэтрин Коннолли подарила ему сборник стихотворений Майкла Лонгли. В него входит Ceasefire — «Перемирие» — одно из известных ирландских стихотворений о примирении, написанное на фоне североирландского конфликта. Студенты обычно берут этот кейс для сравнения... с Северным Кавказом. Администрация президента отдельно подчеркнула именно его смысл — про прощение и прекращение насилия. Коннолли при этом говорила Трампу, что война и геноцид не должны становиться нормой. Намеки?
А сам Трамп между этими двумя ирландскими репликами успел заявить, что хотел бы увидеть объединенную Ирландию и что это было бы «fantastic» — «замечательно» — чем мгновенно залез уже в один из самых чувствительных пластов ирландской исторической памяти.
@inmemorych