Хризантема под прикладом: памятник, который поссорился с Японией до открытия
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
1/1
Несколькодесятков лет назад мне удалось посетить Катар. Это было до обретения им дикой туристической и политической популярности. Тогда случилось большое международное мероприятие, где Катар заявил о себе совсем с другой стороны — как современное, пусть и мусульманское (я следую тренду оговорок) государство. Я там увидела прекрасного Джереми Айронса в качестве конферансье и Шейху Мозу. Но обо всем по порядку.
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
1/1
Несколько
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
Показываю Шейху Мозу из двух прошлых постов.
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,но я бы забрала все ее кафтаны и абайи.
@inmemorych
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,
@inmemorych
Николай Павлович возвращается
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych
Forwarded from Парадигма
Историческая память: как прошлое определяет современное общество (на примере Японии и Южной Кореи)
🗓️ 18 сентября, пятница, 18:00, Главный корпус РУДН (Миклухо-Маклая д. 6), ауд. 310
Историческая память формируется не только научным сообществом, но и государством, семьей, СМИ, культурой.
Вы узнаете:
внешнюю политику двух стран;
Лектор: Шуплецова Ксения Васильевна, научный сотрудник центра «Государство и религия в Азии» Института Китая и современной Азии РАН
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Ростовская область родилась после развода с Краснодаром. Сегодня ей 89 лет
Если совсем упростить административную историю, Ростовская область появилась в результате раздела имущества с Краснодаром. Мною будут недовольны соседи из Краснодарского края, но чуть потерпите.
13 сентября 1937 года огромный Азово-Черноморский край разделили на две части — Краснодарский край и Ростовскую область. Причем столицей прежнего края был вовсе не Краснодар, а Ростов-на-Дону. Из Ростова управляли территорией, включавшей нынешние Ростовскую область, Краснодарский край и Адыгею.
Так что 89 лет назад Ростов в некотором смысле перестал быть столицей большого южного пространства и стал центром территории, которую сегодня считаем привычной Ростовской областью.
Хотя привычной она тогда выглядела бы довольно слабо. В новую область в 1937 году вошли 7 городов и 61 район. Среди городов были Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Шахты, Каменск-Шахтинский, Красный Сулин и Миллерово.
Волгодонска, например, еще не существовало. Поселок возник только в 1950 году, а статус города получил в 1956-м.
Вообще цифра «89» применительно к Ростовской области довольно обманчива.
Таганрог старше области на 239 лет.
Он появился в 1698 году как петровская крепость и порт и стал одним из первых российских городов, строившихся по заранее разработанному регулярному плану. Здесь появилась первая российская военно-морская база на открытом морском побережье и искусственная гавань.
Ростов ведет официальную историю от Темерницкой таможни 1749 года. И место для нее выбрали не случайно — здесь должны были торговать русские купцы, донские казаки (интересно, что они и русские купцы — далеко не одно и то же), а также приезжавшие греки, турки и армяне.
Рядом в 1779 году появилась армянская Нахичевань-на-Дону, еще полтора столетия существовавшая как самостоятельный город и только в 1928 году объединенная с Ростовом.
А Новочеркасск в 1805-м строили сразу как новую столицу Войска Донского. Во время закладки города плугами прочертили линии будущих улиц, а в основание собора поместили памятную доску и монеты 1805 года.
У области вообще удивительная способность менять административную биографию, не двигаясь с места.
Часть территории нынешней Ростовской области в начале 1920-х несколько лет находилась в составе Донецкой губернии Украинской ССР. После Гражданской войны границы здесь перекраивали несколько раз. В 1920 году туда вошли, в частности, Таганрог и ряд территорий бывшей Области Войска Донского. В 1924 году было принято решение передать РСФСР большую часть территорий Таганрогского и Шахтинского округов. Оформление границы продолжалось и в 1925-м.
Но один из самых странных эпизодов произошел уже после образования самой Ростовской области. Спустя семнадцать лет ее фактически разрезали надвое.
В январе 1954 года из северных районов Ростовской области вместе с частями Воронежской и Сталинградской областей создали новую Каменскую область. Туда ушли Шахты, Миллерово, Каменск-Шахтинский, Морозовск и десятки районов.
Сначала центром считался Каменск-Шахтинский, а в 1955 году им официально сделали Шахты.
Эксперимент продолжался меньше четырех лет. 19 ноября 1957 года Каменскую область ликвидировали, а значительная часть ее территории вернулась Ростовской области.
Но административные странности этим не заканчиваются. С 1945 по 1958 год Ростов-на-Дону имел статус города республиканского подчинения РСФСР. То есть был столицей области, но одновременно административно стоял над обычным областным уровнем. Только в 1958 году его вновь перевели в областное подчинение.
Поэтому сегодняшние 89 лет — довольно условный возраст. 89 лет — это возраст административного паспорта Ростовской области.
Дон — куда многограннее и интереснее.
С днем рождения, Ростовская область.
@inmemorych
Если совсем упростить административную историю, Ростовская область появилась в результате раздела имущества с Краснодаром. Мною будут недовольны соседи из Краснодарского края, но чуть потерпите.
13 сентября 1937 года огромный Азово-Черноморский край разделили на две части — Краснодарский край и Ростовскую область. Причем столицей прежнего края был вовсе не Краснодар, а Ростов-на-Дону. Из Ростова управляли территорией, включавшей нынешние Ростовскую область, Краснодарский край и Адыгею.
Так что 89 лет назад Ростов в некотором смысле перестал быть столицей большого южного пространства и стал центром территории, которую сегодня считаем привычной Ростовской областью.
Хотя привычной она тогда выглядела бы довольно слабо. В новую область в 1937 году вошли 7 городов и 61 район. Среди городов были Ростов, Таганрог, Новочеркасск, Шахты, Каменск-Шахтинский, Красный Сулин и Миллерово.
Волгодонска, например, еще не существовало. Поселок возник только в 1950 году, а статус города получил в 1956-м.
Вообще цифра «89» применительно к Ростовской области довольно обманчива.
Таганрог старше области на 239 лет.
Он появился в 1698 году как петровская крепость и порт и стал одним из первых российских городов, строившихся по заранее разработанному регулярному плану. Здесь появилась первая российская военно-морская база на открытом морском побережье и искусственная гавань.
Ростов ведет официальную историю от Темерницкой таможни 1749 года. И место для нее выбрали не случайно — здесь должны были торговать русские купцы, донские казаки (интересно, что они и русские купцы — далеко не одно и то же), а также приезжавшие греки, турки и армяне.
Рядом в 1779 году появилась армянская Нахичевань-на-Дону, еще полтора столетия существовавшая как самостоятельный город и только в 1928 году объединенная с Ростовом.
А Новочеркасск в 1805-м строили сразу как новую столицу Войска Донского. Во время закладки города плугами прочертили линии будущих улиц, а в основание собора поместили памятную доску и монеты 1805 года.
У области вообще удивительная способность менять административную биографию, не двигаясь с места.
Часть территории нынешней Ростовской области в начале 1920-х несколько лет находилась в составе Донецкой губернии Украинской ССР. После Гражданской войны границы здесь перекраивали несколько раз. В 1920 году туда вошли, в частности, Таганрог и ряд территорий бывшей Области Войска Донского. В 1924 году было принято решение передать РСФСР большую часть территорий Таганрогского и Шахтинского округов. Оформление границы продолжалось и в 1925-м.
Но один из самых странных эпизодов произошел уже после образования самой Ростовской области. Спустя семнадцать лет ее фактически разрезали надвое.
В январе 1954 года из северных районов Ростовской области вместе с частями Воронежской и Сталинградской областей создали новую Каменскую область. Туда ушли Шахты, Миллерово, Каменск-Шахтинский, Морозовск и десятки районов.
Сначала центром считался Каменск-Шахтинский, а в 1955 году им официально сделали Шахты.
Эксперимент продолжался меньше четырех лет. 19 ноября 1957 года Каменскую область ликвидировали, а значительная часть ее территории вернулась Ростовской области.
Но административные странности этим не заканчиваются. С 1945 по 1958 год Ростов-на-Дону имел статус города республиканского подчинения РСФСР. То есть был столицей области, но одновременно административно стоял над обычным областным уровнем. Только в 1958 году его вновь перевели в областное подчинение.
Поэтому сегодняшние 89 лет — довольно условный возраст. 89 лет — это возраст административного паспорта Ростовской области.
Дон — куда многограннее и интереснее.
С днем рождения, Ростовская область.
@inmemorych
Когда 9/11 уже некому помнить: в США переводят живую память в учебную программу
В американской памяти об 11 сентября появился новый противник. Не терроризм, не политические споры вокруг войн в Афганистане и Ираке и даже не усталость от юбилейной риторики. Время.
К 25-летию терактов более 100 млн американцев — примерно треть населения страны — уже не имеют личного воспоминания о 9/11. Для человека, родившегося после 2001 года, башни-близнецы относятся к прошлому, которое можно увидеть на видео и прочитать в учебнике, но нельзя никак вспомнить.
Именно об этой проблеме в срезе 9 сентября написал в Atlantic Council Том Ридж — губернатор Пенсильвании во время терактов, а затем первый министр внутренней безопасности США. Его текст формально посвящен годовщине. Фактически — моменту, когда живая память начинает превращаться в историческую.
Ридж сам принадлежит к поколению свидетелей. 11 сентября 2001 года он приехал к месту падения рейса United 93 под Шанксвиллом и увидел еще дымящуюся воронку. Через несколько недель Джордж Буш поручил ему создавать новую систему внутренней безопасности страны. Поэтому Ридж предлагает передавать дальше не только и не столько хронологию терактов, но и эмоциональный опыт: родители должны рассказывать детям, где находились и что чувствовали; школы — объяснять значение события; молодежь — посещать мемориалы, слушать выживших и спасателей, узнавать имена погибших.
Немного про инфраструктуру, или хотите — архитектуру памяти. National 9/11 Memorial & Museum в юбилейный год адресует свои программы тем самым 100 млн американцев, которые слишком молоды, чтобы помнить 11 сентября. В мемориале рейса 93 работает Teach to Remember для школьников 5–12 классов: виртуальные экскурсии, занятия с рейнджерами, телефонные звонки пассажиров, схемы рассадки, данные бортовых самописцев и другие первичные источники. Через Never Forget Fund музей уже профинансировал программы, охватившие 5,5 млн учащихся, учителей и специалистов. Следующая цель — 20 млн школьников и 100 тыс. профессионалов. Масштабирование памяти как постоянной образовательной инфраструктуры.
Ммориал все отчетливее превращается еще и в учебный класс. Само воспоминание постепенно заменяется обучением тому, как именно следует помнить. И это всегда про политику памяти — помнить правильно. Ведь месте со способом передачи определяется и содержание будущего канона.
В версии Риджа 11 сентября — это история не только о 2 977 погибших. Это рассказ о сорока пассажирах и членах экипажа Flight 93, которые сопротивлялись захватчикам (хотя многие верят в другую версию — что Буш приказал сбить самолет); о пожарных, поднимавшихся вверх по лестницам Всемирного торгового центра, пока остальные спускались; о спасателях и добровольцах; о стране, которая после удара смогла на короткое время почувствовать себя единой (это и есть конечная цель политики памяти в каждом большом государстве). К этому добавляется еще один элемент — постоянная бдительность перед новыми угрозами: от кибератак до биологических рисков. Быть настороже.
Здесь и начинается собственно политика памяти. Из прошлого всегда приходится выбирать то, что общество намерено переносить в будущее. В каноне Риджа почти нет последующих войн, Patriot Act, Гуантанамо, пыток, исламофобии или цены решений, принятых после терактов. Центром памяти становится не то, что США сделали после 11 сентября, а то, какими американцы хотят помнить себя в первые часы и дни после удара. Это очень про национальную американскую идентичность.
И если говорить про 25-летие этой трагедии, то США подходят к рубежу, когда 9/11 перестает быть общей автобиографией страны и становится предметом преподавания. Поколение свидетелей еще может сказать: «я помню». Следующему поколению уже придется отвечать на другой вопрос: почему именно это мы должны помнить?
@inmemorych
В американской памяти об 11 сентября появился новый противник. Не терроризм, не политические споры вокруг войн в Афганистане и Ираке и даже не усталость от юбилейной риторики. Время.
К 25-летию терактов более 100 млн американцев — примерно треть населения страны — уже не имеют личного воспоминания о 9/11. Для человека, родившегося после 2001 года, башни-близнецы относятся к прошлому, которое можно увидеть на видео и прочитать в учебнике, но нельзя никак вспомнить.
Именно об этой проблеме в срезе 9 сентября написал в Atlantic Council Том Ридж — губернатор Пенсильвании во время терактов, а затем первый министр внутренней безопасности США. Его текст формально посвящен годовщине. Фактически — моменту, когда живая память начинает превращаться в историческую.
Ридж сам принадлежит к поколению свидетелей. 11 сентября 2001 года он приехал к месту падения рейса United 93 под Шанксвиллом и увидел еще дымящуюся воронку. Через несколько недель Джордж Буш поручил ему создавать новую систему внутренней безопасности страны. Поэтому Ридж предлагает передавать дальше не только и не столько хронологию терактов, но и эмоциональный опыт: родители должны рассказывать детям, где находились и что чувствовали; школы — объяснять значение события; молодежь — посещать мемориалы, слушать выживших и спасателей, узнавать имена погибших.
Немного про инфраструктуру, или хотите — архитектуру памяти. National 9/11 Memorial & Museum в юбилейный год адресует свои программы тем самым 100 млн американцев, которые слишком молоды, чтобы помнить 11 сентября. В мемориале рейса 93 работает Teach to Remember для школьников 5–12 классов: виртуальные экскурсии, занятия с рейнджерами, телефонные звонки пассажиров, схемы рассадки, данные бортовых самописцев и другие первичные источники. Через Never Forget Fund музей уже профинансировал программы, охватившие 5,5 млн учащихся, учителей и специалистов. Следующая цель — 20 млн школьников и 100 тыс. профессионалов. Масштабирование памяти как постоянной образовательной инфраструктуры.
Ммориал все отчетливее превращается еще и в учебный класс. Само воспоминание постепенно заменяется обучением тому, как именно следует помнить. И это всегда про политику памяти — помнить правильно. Ведь месте со способом передачи определяется и содержание будущего канона.
В версии Риджа 11 сентября — это история не только о 2 977 погибших. Это рассказ о сорока пассажирах и членах экипажа Flight 93, которые сопротивлялись захватчикам (хотя многие верят в другую версию — что Буш приказал сбить самолет); о пожарных, поднимавшихся вверх по лестницам Всемирного торгового центра, пока остальные спускались; о спасателях и добровольцах; о стране, которая после удара смогла на короткое время почувствовать себя единой (это и есть конечная цель политики памяти в каждом большом государстве). К этому добавляется еще один элемент — постоянная бдительность перед новыми угрозами: от кибератак до биологических рисков. Быть настороже.
Здесь и начинается собственно политика памяти. Из прошлого всегда приходится выбирать то, что общество намерено переносить в будущее. В каноне Риджа почти нет последующих войн, Patriot Act, Гуантанамо, пыток, исламофобии или цены решений, принятых после терактов. Центром памяти становится не то, что США сделали после 11 сентября, а то, какими американцы хотят помнить себя в первые часы и дни после удара. Это очень про национальную американскую идентичность.
И если говорить про 25-летие этой трагедии, то США подходят к рубежу, когда 9/11 перестает быть общей автобиографией страны и становится предметом преподавания. Поколение свидетелей еще может сказать: «я помню». Следующему поколению уже придется отвечать на другой вопрос: почему именно это мы должны помнить?
@inmemorych