Пентхаус над пантеоном: кого Трамп согласился считать просто «великими»
Давайте на ночь про акт самоканонизации Трампа?
Трамп опубликовал в Truth Social собственный рейтинг президентов США. В категории The Greatest — одно место, и занимает его, разумеется, сам Трамп. Ниже, в разделе Great, стоят Авраам Линкольн, Джордж Вашингтон, Франклин Делано Рузвельт, Вудро Вильсон, Томас Джефферсон и Эндрю Джексон.
Самое интересное — происхождение пьедестала. Эта шестерка в том же порядке повторяет рейтинг 55 американских историков, опубликованный Артуром Шлезингером-старшим в *Life* в 1948 году. Тогда были Great, Near Great, Average, Below Average и Failures. Категории The Greatest не существовало. Ее добавили теперь — как персональный пентхаус над старым американским пантеоном.
Линкольн в нем — почти политический святой. Он сохранил Союз, провел страну через Гражданскую войну и был убит после победы. Его мемориал давно стал чем-то большим, чем памятник: в 1939 году там пела Мэриан Андерсон, которой из-за сегрегации отказали в Constitution Hall, а в 1963-м Мартин Лютер Кинг произнес «I Have a Dream». Поставить себя выше Линкольна — уже заявка на место над национальным мифом.
Вашингтон — другая модель. Он знаменит не только тем, что власть получил, но и тем, что дважды от нее отказался: сложил полномочия главнокомандующего, а затем ушел после второго срока. Для молодой республики это было ого-го-го как важно. Сегодня этот образ существует рядом с памятью о Маунт-Верноне и 317 порабощенных людях, живших там в 1799 году. Пантеон сохранился, но бронза перестала быть бронзой.
Франклин Рузвельт — президент, которого оказалось настолько много, что после него пришлось менять Конституцию. Он четыре раза выиграл выборы, провел страну через Великую депрессию и большую часть Второй мировой, создал New Deal и «беседы у камина». После его смерти появилась XXII поправка, ограничившая президента двумя сроками. Редкое посмертное признание: государство решило больше никому этого не позволять. Рядом стоит Executive Order 9066 — интернирование около 122 тысяч американцев японского происхождения.
С Вудро Вильсоном история еще занятнее. В 1948 году он был четвертым среди великих. Сегодня его репутация просела из-за расовых взглядов и сегрегации федеральной службы. Принстон в 2020 году убрал его имя из названия школы публичной политики. А на следующий день Трамп в другой картинке уже включил Вильсона в пятерку президентов, которые «сломали Америку». Путь от Great до «разрушителя страны» занял примерно одну ночь. Историография раньше требовала хотя бы открытия архивов.
Джефферсон держится высоко благодаря Декларации независимости и формуле о равенстве людей, оказавшейся долговечнее автора. За жизнь он владел более чем 600 порабощенными людьми. Его идея свободы пережила биографию и стала моральным счетом, который следующие поколения предъявляли Америке.
Джексон — фигура, к которой Трамп действительно испытывает личную симпатию. Он называл себя его поклонником, повесил его портрет в Овальном кабинете и видел в нем предшественника «народного президента», воюющего с бюрократией и финансовой элитой. Но именно Джексон сильнее всего потерял в современной памяти из-за Indian Removal Act и насильственного переселения коренных народов.
Сравнение с экспертным рейтингом 2024 года красноречиво. Линкольн там 1-й, Рузвельт — 2-й, Вашингтон — 3-й, Джефферсон — 5-й, Вильсон — 15-й, Джексон — 21-й. Старый пантеон раскололся: первые фигуры пережили историческую ревизию, две последние заметно потеряли статус.
Старый пантеон остался на месте. Просто сверху надстроили еще один этаж — с одним и единственным жильцом.
@inmemorych
Давайте на ночь про акт самоканонизации Трампа?
Трамп опубликовал в Truth Social собственный рейтинг президентов США. В категории The Greatest — одно место, и занимает его, разумеется, сам Трамп. Ниже, в разделе Great, стоят Авраам Линкольн, Джордж Вашингтон, Франклин Делано Рузвельт, Вудро Вильсон, Томас Джефферсон и Эндрю Джексон.
Самое интересное — происхождение пьедестала. Эта шестерка в том же порядке повторяет рейтинг 55 американских историков, опубликованный Артуром Шлезингером-старшим в *Life* в 1948 году. Тогда были Great, Near Great, Average, Below Average и Failures. Категории The Greatest не существовало. Ее добавили теперь — как персональный пентхаус над старым американским пантеоном.
Линкольн в нем — почти политический святой. Он сохранил Союз, провел страну через Гражданскую войну и был убит после победы. Его мемориал давно стал чем-то большим, чем памятник: в 1939 году там пела Мэриан Андерсон, которой из-за сегрегации отказали в Constitution Hall, а в 1963-м Мартин Лютер Кинг произнес «I Have a Dream». Поставить себя выше Линкольна — уже заявка на место над национальным мифом.
Вашингтон — другая модель. Он знаменит не только тем, что власть получил, но и тем, что дважды от нее отказался: сложил полномочия главнокомандующего, а затем ушел после второго срока. Для молодой республики это было ого-го-го как важно. Сегодня этот образ существует рядом с памятью о Маунт-Верноне и 317 порабощенных людях, живших там в 1799 году. Пантеон сохранился, но бронза перестала быть бронзой.
Франклин Рузвельт — президент, которого оказалось настолько много, что после него пришлось менять Конституцию. Он четыре раза выиграл выборы, провел страну через Великую депрессию и большую часть Второй мировой, создал New Deal и «беседы у камина». После его смерти появилась XXII поправка, ограничившая президента двумя сроками. Редкое посмертное признание: государство решило больше никому этого не позволять. Рядом стоит Executive Order 9066 — интернирование около 122 тысяч американцев японского происхождения.
С Вудро Вильсоном история еще занятнее. В 1948 году он был четвертым среди великих. Сегодня его репутация просела из-за расовых взглядов и сегрегации федеральной службы. Принстон в 2020 году убрал его имя из названия школы публичной политики. А на следующий день Трамп в другой картинке уже включил Вильсона в пятерку президентов, которые «сломали Америку». Путь от Great до «разрушителя страны» занял примерно одну ночь. Историография раньше требовала хотя бы открытия архивов.
Джефферсон держится высоко благодаря Декларации независимости и формуле о равенстве людей, оказавшейся долговечнее автора. За жизнь он владел более чем 600 порабощенными людьми. Его идея свободы пережила биографию и стала моральным счетом, который следующие поколения предъявляли Америке.
Джексон — фигура, к которой Трамп действительно испытывает личную симпатию. Он называл себя его поклонником, повесил его портрет в Овальном кабинете и видел в нем предшественника «народного президента», воюющего с бюрократией и финансовой элитой. Но именно Джексон сильнее всего потерял в современной памяти из-за Indian Removal Act и насильственного переселения коренных народов.
Сравнение с экспертным рейтингом 2024 года красноречиво. Линкольн там 1-й, Рузвельт — 2-й, Вашингтон — 3-й, Джефферсон — 5-й, Вильсон — 15-й, Джексон — 21-й. Старый пантеон раскололся: первые фигуры пережили историческую ревизию, две последние заметно потеряли статус.
Старый пантеон остался на месте. Просто сверху надстроили еще один этаж — с одним и единственным жильцом.
@inmemorych
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
Что я нашла на просторах запрещенный сети. Не могу не поделиться — нравится, как в одном коротком видео ретроспектива национальной истории. Вы сами знаете, какого региона (не закатывайте глаза).
@inmemorych
@inmemorych
Хасавюрт без юбилея: почему мир 1996 года оказался никому не нужен
1/1
Тридцать лет назад, 31 августа 1996 года, в дагестанском Хасавюрте Александр Лебедь и Аслан Масхадов подписали «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой». Документ остановил Первую чеченскую войну, вывел вопрос о статусе Чечни из немедленной повестки и дал сторонам несколько лет на поиск политического решения.
Тридцать лет спустя выяснилось, что у Хасавюрта почти не осталось тех, кто хотел бы отмечать его как собственную победу.
Федеральная власть годовщину практически не коммеморирует. Российские СМИ вспоминают соглашения значительно охотнее, но преимущественно сквозь призму старого спора: был ли Хасавюрт необходимым прекращением проигранной кампании или «предательством» армии и государства. Сам характер этого спора показателен. В российской памяти соглашения давно перестали быть историей о прекращении войны и превратились в символ слабости государства 1990-х годов.
И все же упрощать события до формулы «политики отняли у армии победу» трудно. Да и не нужно. К августу 1996 года федеральные силы утратили стратегическую инициативу, чеченские отряды вновь вошли в Грозный, а Москва не имела убедительного ответа на вопрос, какой ценой и сколько еще времени она готова продолжать войну. Хасавюрт был следствием не одной неудачной переговорной комбинации, а всего накопленного военно-политического кризиса.
Любопытнее другое. Самое последовательное вытеснение даты произошло в современной Чечне.
У республики сегодня есть собственный День мира — 16 апреля, годовщина отмены режима контртеррористической операции в 2009 году. Именно эту дату официальный Грозный связывает с окончательным завершением вооруженного противостояния. Еще показательнее соседство юбилеев. За восемь дней до тридцатилетия Хасавюрта широко отмечалось 75-летие Ахмата Кадырова. В обращении Владимира Путина прозвучало, что его целью было не просто остановить конфликт, а покончить с ним навсегда.
В этой фразе фактически заключена современная официальная историография чеченских войн.
Лебедь и Масхадов войну остановили (я знаю, что многие будут спорить). Ахмат Кадыров, согласно нынешнему канону, создал условия, при которых она закончилась.
Поэтому Хасавюрт в Чечне не столько забыт, сколько понижен в историческом статусе. Он допускается как промежуточный эпизод — передышка внутри большого периода хаоса, сепаратизма, криминализации и религиозного радикализма. Настоящий мир начинается позднее и связан уже не с неопределенным статусом республики, а с ее реинтеграцией в Россию.
Своя оптика существует и в Дагестане. Там Хасавюрт почти неизбежно вспоминается через август 1999 года, когда отряды Басаева и Хаттаба вторглись в республику. Для дагестанской памяти цепочка выглядит довольно прямолинейно, поскольку соглашения 1996 года, нестабильная Ичкерия (признана террористической организаций и запрещена в РФ), распространение радикальных течений, нападение на Дагестан. Поэтому город, давший имя мирному соглашению, так и не превратил этот эпизод в собственный мемориальный капитал. Для Дагестана гораздо важнее память о сопротивлении 1999 года.
@inmemorych
1/1
Тридцать лет назад, 31 августа 1996 года, в дагестанском Хасавюрте Александр Лебедь и Аслан Масхадов подписали «Принципы определения основ взаимоотношений между Российской Федерацией и Чеченской Республикой». Документ остановил Первую чеченскую войну, вывел вопрос о статусе Чечни из немедленной повестки и дал сторонам несколько лет на поиск политического решения.
Тридцать лет спустя выяснилось, что у Хасавюрта почти не осталось тех, кто хотел бы отмечать его как собственную победу.
Федеральная власть годовщину практически не коммеморирует. Российские СМИ вспоминают соглашения значительно охотнее, но преимущественно сквозь призму старого спора: был ли Хасавюрт необходимым прекращением проигранной кампании или «предательством» армии и государства. Сам характер этого спора показателен. В российской памяти соглашения давно перестали быть историей о прекращении войны и превратились в символ слабости государства 1990-х годов.
И все же упрощать события до формулы «политики отняли у армии победу» трудно. Да и не нужно. К августу 1996 года федеральные силы утратили стратегическую инициативу, чеченские отряды вновь вошли в Грозный, а Москва не имела убедительного ответа на вопрос, какой ценой и сколько еще времени она готова продолжать войну. Хасавюрт был следствием не одной неудачной переговорной комбинации, а всего накопленного военно-политического кризиса.
Любопытнее другое. Самое последовательное вытеснение даты произошло в современной Чечне.
У республики сегодня есть собственный День мира — 16 апреля, годовщина отмены режима контртеррористической операции в 2009 году. Именно эту дату официальный Грозный связывает с окончательным завершением вооруженного противостояния. Еще показательнее соседство юбилеев. За восемь дней до тридцатилетия Хасавюрта широко отмечалось 75-летие Ахмата Кадырова. В обращении Владимира Путина прозвучало, что его целью было не просто остановить конфликт, а покончить с ним навсегда.
В этой фразе фактически заключена современная официальная историография чеченских войн.
Лебедь и Масхадов войну остановили (я знаю, что многие будут спорить). Ахмат Кадыров, согласно нынешнему канону, создал условия, при которых она закончилась.
Поэтому Хасавюрт в Чечне не столько забыт, сколько понижен в историческом статусе. Он допускается как промежуточный эпизод — передышка внутри большого периода хаоса, сепаратизма, криминализации и религиозного радикализма. Настоящий мир начинается позднее и связан уже не с неопределенным статусом республики, а с ее реинтеграцией в Россию.
Своя оптика существует и в Дагестане. Там Хасавюрт почти неизбежно вспоминается через август 1999 года, когда отряды Басаева и Хаттаба вторглись в республику. Для дагестанской памяти цепочка выглядит довольно прямолинейно, поскольку соглашения 1996 года, нестабильная Ичкерия (признана террористической организаций и запрещена в РФ), распространение радикальных течений, нападение на Дагестан. Поэтому город, давший имя мирному соглашению, так и не превратил этот эпизод в собственный мемориальный капитал. Для Дагестана гораздо важнее память о сопротивлении 1999 года.
@inmemorych
Хасавюрт без юбилея: почему мир 1996 года оказался никому не нужен
2/2
Совершенно иначе Хасавюрт выглядит в чеченской эмигрантской среде. Там август 1996 года остается прежде всего военной победой: чеченские формирования вернули контроль над Грозным и вынудили Москву пойти на переговоры. В такой версии последующая война доказывает уже не ошибочность Хасавюрта, а то, что Россия использовала несколько лет передышки для восстановления сил.
Интересно, что российская и антироссийская интерпретации здесь почти зеркальны. Обе стороны считают соглашение паузой, которой противник воспользовался для подготовки новой войны. Они лишь по-разному отвечают на вопрос, кто именно нарушил смысл мира.
На Западе 30-летие Хасавюрта заметного юбилейного ажиотажа тоже не вызвало. Но сама история соглашений никуда не исчезла. В американской дипломатической и экспертной традиции Хасавюрт чаще описывается как uneasy peace — неустойчивый мир: войну прекратить удалось, политический конфликт — нет. В старой формуле одного из нежелательных СМИ стороны в 1996 году фактически «договорились не договориться», отложив вопрос, по которому компромисс тогда был невозможен.
Сегодня эта история получила вторую жизнь из-за Украины. Фиона Хилл и другие западные аналитики вспоминают Чечню как предупреждение: прекращение огня без устойчивой политической конструкции может дать России время для перегруппировки. В России тот же исторический пример используется с обратным знаком: уступка противнику и сохранение нерешенного территориального вопроса якобы почти неизбежно готовят новую войну.
И здесь Хасавюрт становится гораздо интереснее собственного юбилея.
Главная проблема соглашений была, вероятно, не в том, что окончательный статус Чечни решили отложить. Отложенные статусы десятилетиями существуют в самых разных конфликтах, и я писала об этом. Хуже оказалось другое: политическая пауза не была превращена в работающий переходный порядок. Не возникло устойчивых механизмов безопасности, контроля над вооруженными группами, нормальной экономики, взаимных гарантий и эффективных институтов исполнения договоренностей.
В результате прекращение войны оказалось настоящим, а мир — временным.
Это различие сегодня почти исчезло из публичного разговора. Хасавюрт обычно оценивают задним числом через события 1999 года. Если война возобновилась, значит, соглашения были ошибкой. Такая логика удобна, но слишком проста. 31 августа 1996 года люди действительно перестали массово гибнуть, федеральная армия действительно вышла из войны, а политическое пространство для другого сценария действительно появилось. То, что этим пространством не смогли воспользоваться ни Москва, ни Грозный, не делает само прекращение огня бессмысленным.
Тридцатилетие поэтому получилось очень символичным. Российское государство предпочитает помнить преодоление последствий Хасавюрта. Современная Чечня празднует другой мир. Дагестан — победу над тем, что пришло после него. Чеченская эмиграция — утраченную победу. Западные аналитики — предупреждение о цене плохого перемирия.
Сам Хасавюрт остался почти без наследников.
@inmemorych
2/2
Совершенно иначе Хасавюрт выглядит в чеченской эмигрантской среде. Там август 1996 года остается прежде всего военной победой: чеченские формирования вернули контроль над Грозным и вынудили Москву пойти на переговоры. В такой версии последующая война доказывает уже не ошибочность Хасавюрта, а то, что Россия использовала несколько лет передышки для восстановления сил.
Интересно, что российская и антироссийская интерпретации здесь почти зеркальны. Обе стороны считают соглашение паузой, которой противник воспользовался для подготовки новой войны. Они лишь по-разному отвечают на вопрос, кто именно нарушил смысл мира.
На Западе 30-летие Хасавюрта заметного юбилейного ажиотажа тоже не вызвало. Но сама история соглашений никуда не исчезла. В американской дипломатической и экспертной традиции Хасавюрт чаще описывается как uneasy peace — неустойчивый мир: войну прекратить удалось, политический конфликт — нет. В старой формуле одного из нежелательных СМИ стороны в 1996 году фактически «договорились не договориться», отложив вопрос, по которому компромисс тогда был невозможен.
Сегодня эта история получила вторую жизнь из-за Украины. Фиона Хилл и другие западные аналитики вспоминают Чечню как предупреждение: прекращение огня без устойчивой политической конструкции может дать России время для перегруппировки. В России тот же исторический пример используется с обратным знаком: уступка противнику и сохранение нерешенного территориального вопроса якобы почти неизбежно готовят новую войну.
И здесь Хасавюрт становится гораздо интереснее собственного юбилея.
Главная проблема соглашений была, вероятно, не в том, что окончательный статус Чечни решили отложить. Отложенные статусы десятилетиями существуют в самых разных конфликтах, и я писала об этом. Хуже оказалось другое: политическая пауза не была превращена в работающий переходный порядок. Не возникло устойчивых механизмов безопасности, контроля над вооруженными группами, нормальной экономики, взаимных гарантий и эффективных институтов исполнения договоренностей.
В результате прекращение войны оказалось настоящим, а мир — временным.
Это различие сегодня почти исчезло из публичного разговора. Хасавюрт обычно оценивают задним числом через события 1999 года. Если война возобновилась, значит, соглашения были ошибкой. Такая логика удобна, но слишком проста. 31 августа 1996 года люди действительно перестали массово гибнуть, федеральная армия действительно вышла из войны, а политическое пространство для другого сценария действительно появилось. То, что этим пространством не смогли воспользоваться ни Москва, ни Грозный, не делает само прекращение огня бессмысленным.
Тридцатилетие поэтому получилось очень символичным. Российское государство предпочитает помнить преодоление последствий Хасавюрта. Современная Чечня празднует другой мир. Дагестан — победу над тем, что пришло после него. Чеченская эмиграция — утраченную победу. Западные аналитики — предупреждение о цене плохого перемирия.
Сам Хасавюрт остался почти без наследников.
@inmemorych
Память с тем же ИНН: как музей ГУЛАГа стал музеем внешнего врага
Пару лет назад один выпускник НИУ ВШЭ назвал меня правозащитницей (звучало с укором), не вбив перед этим мои фамилию и имя в университетский поиск, где все подробно написано в скрижалях. Такой вывод он сделал, услышав о политике памяти и замене одного нарратива другим. Не стану критиковать его взгляды, но про последнее — как раз этот пост.
Уникальный памятник российской политике памяти появился в 2026 году. Нет, никто не возвел новый монумент — памятник появился со старым ИНН. У открытого 22 июня в Москве Музея Памяти тот же ИНН, тот же ОГРН и даже та же официальная дата создания — 6 декабря 2001 года, — что были у Государственного музея истории ГУЛАГа. Юридическое лицо никуда не исчезло. Оно просто сменило имя, экспозицию и, в сущности, того, кого предлагает оплакивать.
В ноябре 2024 года Музей истории ГУЛАГа «временно» прекратил прием посетителей из-за нарушений пожарной безопасности. Департамент культуры Москвы обещал, что после их устранения обновленный музей снова откроется. В феврале 2026-го выяснилось, насколько буквально следовало понимать слово «обновленный»: музей переименовали, старую экспозицию демонтировали, а 22 июня в тех же стенах открыли постоянную экспозицию о «геноциде советского народа» нацистами и их пособниками.
Нельзя сказать, что одна память здесь оказалась «правильной», а другая — «неправильной». Это как раз к журналистам и правозащитникам. Государственная концепция увековечения жертв политических репрессий по-прежнему действует до 2029 года. Но в 2024 году ее язык изменился. Из принципов исчезло упоминание трагичности общественного раскола, приведшего к массовым политическим репрессиям, «достижения советского периода» стали «достижениями Российского государства», слово «массовых» перед репрессиями убрали, а среди направлений появилась проверка ранее принятых решений о реабилитации. Репрессии не вычеркнуты. Они переставлены, буквально как книга на полке, в другую смысловую рамку.
Память о преступлениях нацистов получила то, чего у памяти о репрессиях никогда не было в таком масштабе:
🔺 отдельный федеральный закон, вступивший в силу 1 января 2026 года
🔺 Национальный центр исторической памяти при Президенте как национального оператора
🔺 централизованный учет захоронений и поименные списки жертв
🔺 школьную инфраструктуру проекта «Без срока давности», через конкурсы которого с 2019 года прошли более 3,8 млн участников
В апреле 2026 года публичное отрицание «геноцида советского народа» стало уголовно наказуемым. Через два месяца появился и главный московский музей этого нарратива.
У прежнего музея субъектом насилия было собственное государство — следователь, внесудебный орган, лагерная администрация, система. Новый музей рассказывает о жертве, убитой внешним врагом. В первом случае память неизбежно задавала неудобный вопрос о государственном насилии и ответственности, разъединяя население. Во втором она консолидирует — есть преступник извне, есть пострадавший народ, есть понятный моральный итог.
Новый музей создан не рядом с прежним и даже не вместо него как другое юридическое учреждение. Он буквально унаследовал его биографию. На собственном сайте Музей Памяти сообщает, что существует с 2001 года. Получается редкий случай, когда государственная институция памяти не уничтожена, а переписана — как карточка в каталоге, где сохранены инвентарный номер и адрес, но заменено описание предмета.
В моем посте место не для возмущения, нет, конечно. Исследовательский интерес заставляет сделать другой вывод: замена объекта скорби прерывает открытый разговор о 1937-м и 1941-м как о двух разных типах исторической травмы. Музей в Самотечном переулке показывает, как устроена современная политика памяти. Прошлое не обязательно запрещать. Иногда достаточно оставить ему тот же адрес и поселить туда другую историю.
@inmemorych
Пару лет назад один выпускник НИУ ВШЭ назвал меня правозащитницей (звучало с укором), не вбив перед этим мои фамилию и имя в университетский поиск, где все подробно написано в скрижалях. Такой вывод он сделал, услышав о политике памяти и замене одного нарратива другим. Не стану критиковать его взгляды, но про последнее — как раз этот пост.
Уникальный памятник российской политике памяти появился в 2026 году. Нет, никто не возвел новый монумент — памятник появился со старым ИНН. У открытого 22 июня в Москве Музея Памяти тот же ИНН, тот же ОГРН и даже та же официальная дата создания — 6 декабря 2001 года, — что были у Государственного музея истории ГУЛАГа. Юридическое лицо никуда не исчезло. Оно просто сменило имя, экспозицию и, в сущности, того, кого предлагает оплакивать.
В ноябре 2024 года Музей истории ГУЛАГа «временно» прекратил прием посетителей из-за нарушений пожарной безопасности. Департамент культуры Москвы обещал, что после их устранения обновленный музей снова откроется. В феврале 2026-го выяснилось, насколько буквально следовало понимать слово «обновленный»: музей переименовали, старую экспозицию демонтировали, а 22 июня в тех же стенах открыли постоянную экспозицию о «геноциде советского народа» нацистами и их пособниками.
Нельзя сказать, что одна память здесь оказалась «правильной», а другая — «неправильной». Это как раз к журналистам и правозащитникам. Государственная концепция увековечения жертв политических репрессий по-прежнему действует до 2029 года. Но в 2024 году ее язык изменился. Из принципов исчезло упоминание трагичности общественного раскола, приведшего к массовым политическим репрессиям, «достижения советского периода» стали «достижениями Российского государства», слово «массовых» перед репрессиями убрали, а среди направлений появилась проверка ранее принятых решений о реабилитации. Репрессии не вычеркнуты. Они переставлены, буквально как книга на полке, в другую смысловую рамку.
Память о преступлениях нацистов получила то, чего у памяти о репрессиях никогда не было в таком масштабе:
В апреле 2026 года публичное отрицание «геноцида советского народа» стало уголовно наказуемым. Через два месяца появился и главный московский музей этого нарратива.
У прежнего музея субъектом насилия было собственное государство — следователь, внесудебный орган, лагерная администрация, система. Новый музей рассказывает о жертве, убитой внешним врагом. В первом случае память неизбежно задавала неудобный вопрос о государственном насилии и ответственности, разъединяя население. Во втором она консолидирует — есть преступник извне, есть пострадавший народ, есть понятный моральный итог.
Новый музей создан не рядом с прежним и даже не вместо него как другое юридическое учреждение. Он буквально унаследовал его биографию. На собственном сайте Музей Памяти сообщает, что существует с 2001 года. Получается редкий случай, когда государственная институция памяти не уничтожена, а переписана — как карточка в каталоге, где сохранены инвентарный номер и адрес, но заменено описание предмета.
В моем посте место не для возмущения, нет, конечно. Исследовательский интерес заставляет сделать другой вывод: замена объекта скорби прерывает открытый разговор о 1937-м и 1941-м как о двух разных типах исторической травмы. Музей в Самотечном переулке показывает, как устроена современная политика памяти. Прошлое не обязательно запрещать. Иногда достаточно оставить ему тот же адрес и поселить туда другую историю.
@inmemorych
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Хризантема под прикладом: памятник, который поссорился с Японией до открытия
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Иногда памятнику нужны десятилетия, чтобы стать причиной войны памяти. Хабаровскому же — хватило примерно сутки до официального открытия.
4 сентября на набережной Амура открыли новый мемориал Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны. В центре композиции — пятнадцатиметровый советский солдат. У его ног лежит разбитый японский пограничный столб с шестнадцатилепестковой хризантемой.
За день до открытия Генеральное консульство Японии в Хабаровске попросило убрать изображение хризантемы. Российское военно-историческое общество отказалось. 5 сентября глава японского МИД Тосимицу Мотэги заявил, что композиция неприемлема с точки зрения национальных чувств, и сообщил, что Токио потребовал прекратить установку и удалить памятник. То есть дипломатический конфликт успел стать частью биографии монумента еще до того, как тот окончательно вошел в городской ландшафт.
Причем никакой художественной случайности здесь нет. Представитель РВИО Николай Овсиенко специально подчеркнул, что хризантема использована абсолютно осознанно как символ императорской Японии и японского милитаризма.
Историческая отсылка действительно существует. После поражения России в войне 1904–1905 годов Южный Сахалин отошел Японии. При демаркации границы по 50-й параллели там установили каменные столбы: с российской стороны помещался двуглавый орел, с японской — императорская хризантема. Скульптор Стритович уточнил еще одну интересную деталь: изображенный пограничный знак — копия столба, хранящегося в музее Южно-Сахалинска.
В Хабаровске этот пограничный знак превратили в очень недвусмысленную историческую метафору. Советский солдат 1945 года разбивает границу, возникшую после поражения Российской империи сорока годами ранее. Памятник соединяет 1905-й и 1945-й в одну историческую линию: поражение России — реванш СССР — возвращение Южного Сахалина — победа над Японией.
Чтобы показать уничтожение Японской империи 1945 года, авторы выбрали символ, который эту империю пережил. Шестнадцатилепестковая хризантема и сегодня связана с японским императорским домом. Для авторов памятника она означает милитаристскую Японию. Для современного Токио — собственную государственную и династическую традицию.
В 2023 году в России уже изменили название памятной даты 3 сентября. «День окончания Второй мировой войны» стал «Днем Победы над милитаристской Японией и окончания Второй мировой войны». Так возник конкретный побежденный противник в современной политике памяти.
Но разительное изменение политики памяти видно, если посмотреть на другой хабаровский памятник.
В 1995 году японское правительство создало здесь мемориал умершим после войны японским интернированным и Парк мира. Его посещали японские премьеры и министры. Это был памятник эпохи, когда тяжелое прошлое пытались превратить в основание для примирения.
Спустя тридцать один год в том же городе появился советский солдат, разбивающий японскую хризантему. И памятник неожиданно рассказал не только о том, как закончилась одна война, но и о том, как начинаются новые пресловутые войны памяти.
@inmemorych
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
1/1
Несколькодесятков лет назад мне удалось посетить Катар. Это было до обретения им дикой туристической и политической популярности. Тогда случилось большое международное мероприятие, где Катар заявил о себе совсем с другой стороны — как современное, пусть и мусульманское (я следую тренду оговорок) государство. Я там увидела прекрасного Джереми Айронса в качестве конферансье и Шейху Мозу. Но обо всем по порядку.
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
1/1
Несколько
У Катара есть небольшая проблема с исторической дистанцией. Независимость государство получило лишь в 1971 году, его нынешняя столица в значительной степени выросла уже на нефтегазовых доходах, а большая часть населения сегодня вообще родилась за пределами страны. Между тем современному Катару недостаточно обладать газом, великолепной авиакомпанией и небоскребами. Ему желательно иметь прошлое, причем достаточно глубокое, свое и узнаваемое по всему миру.
Одним из главных архитекторов такого прошлого стала Шейха Моза бинт Насер.
Как правило, о ней пишут как о супруге эмира Хамада бин Халифы Аль Тани, матери нынешнего эмира Тамима, создательнице Qatar Foundation и одной из наиболее публичных женщин арабских монархий. Для политики памяти интереснее другое. За три десятилетия вокруг Мозы возникла целая система институтов, позволяющих Катару выбирать, сохранять и объяснять собственное прошлое. Например, исторический центр Дохи, музеи, Национальная библиотека, цифровые архивы и проекты, связывающие современную катарскую идентичность с исламской историей. К слову, там отличный музей ислама.
Причем начинается эта история почти с идеального мемориального парадокса.
Отец Мозы, Насер бин Абдалла аль-Миснад, принадлежал к политической оппозиции 1960-х годов. Национальный союз Катара требовал политических реформ, ограничения привилегий Аль Тани и прозрачного распределения нефтяных доходов. Вечная тема. После событий 1963 года его участники подверглись репрессиям, семья аль-Миснад некоторое время жила за пределами страны. Затем дочь оппозиционера вышла замуж за наследника престола.
В официальном образе Шейхи Мозы этот конфликт почти растворен. Или подчищен. Для политики памяти это крайне характерно — государственные генеалогии значительно чаще начинаются с примирения, чем с момента, когда примиряться еще было некому.
Самый масштабный проект Мозы в области работы с прошлым появился буквально на месте старой Дохи. Msheireb Downtown Doha должен был вернуть центру столицы архитектурную и культурную катарскость, утраченную за десятилетия стремительной модернизации. Во время закладки проекта Шейха Моза оставила отпечаток руки на камне — воспроизводя старую строительную традицию, когда мастера оставляли след на возведенных ими домах. Тонкий символ.
Старый городской квартал снесли, чтобы построить его современную версию, которая должна напоминать о прошлом.
В 2015 году здесь открылись Msheireb Museums. В четырех исторических домах рассказывают о катарской семье, нефтяной модернизации, развитии Дохи и...конечно же, рабстве. Bin Jelmood House стал одним из первых музеев региона, системно рассказывающих об истории рабства и работорговли в Индийском океане и Персидском заливе. Для монархии Залива это достаточно смелое включение неудобного прошлого в официальный нарратив. И Шейха Моза сознательно пошла на такой эффектный шаг.
Но у Мшейреба есть и обратная сторона. Исследователи обращают внимание, что реконструкция «традиционной» Дохи почти не сохраняет память о мигрантах, которые десятилетиями составляли значительную часть населения старого центра. Получается сложная и очень современная иерархия памяти: раб XVIII–XIX веков может быть включен в национальную историю, а индийский или пакистанский рабочий конца XX века остается гораздо менее удобным историческим персонажем. И это так.
Еще масштабнее с прошлым работает Qatar National Library, созданная по инициативе Мозы.
Страна моложе собственной памяти: как Шейха Моза придумала Катару прошлое
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
2/2
На ее торжественном открытии в 2018 году Шейха Моза фактически предложила Катару историческую родословную, значительно превосходящую возраст самого государства. В ее речи Доха становилась наследницей Месопотамии, багдадского Дома мудрости, Кордовы, Каира и Феса. Обожаю эту историю, но не хочу отвлекаться. Молодая монархия в этой конструкции уже не выглядит государством, возникшим после ухода британцев в 1971 году. Не правда ли? Она оказывается очередным хранителем тысячелетней арабо-исламской традиции знания. Короче — присвоила себе все, что можно присвоить у соседей.
Это мой излюбленный прием политики памяти. Государство расширяет собственную историческую биографию, включая в нее цивилизационное прошлое, которое формально никогда ему не принадлежало.
Особенно любопытна работа с колониальным архивом. С 2014 года Qatar National Library и British Library создают Qatar Digital Library, выкладывая сотни тысяч страниц британских документов, карт и фотографий по истории Персидского залива. Катарские институции называют такой процесс digital repatriation — цифровой репатриацией. Бумаги физически остаются в Лондоне, но право интерпретировать регион через эти документы постепенно перестает быть британской монополией.
То есть Катар возвращает себе прошлое, не возвращая архив.
Следующий шаг Моза сделала уже в отношении исламской памяти. Открытый в 2024 году центр Al-Mujadilah для мусульманских женщин назван в честь коранического сюжета о женщине, обратившейся к пророку Мухаммаду с требованием справедливости. Современная активная мусульманка получает собственную историческую генеалогию: ее публичность объясняется не импортированной западной модернизацией, а...огромным исламским прошлым.
И в этом, пожалуй, заключается главный принцип всей политики памяти Шейхи Мозы. Катар редко отказывается от модернизации. Он предпочитает доказывать, что модернизация всегда была в его прошлом.
Самый красивый финал у этой истории появился совсем недавно. Национальная библиотека развивает цифровую платформу Thakira — «Память», собирающую материалы по истории Катара. А в 2025 году среди школьников уже проводили конкурс, посвященный достижениям самой Шейхи Мозы.
И круг практически замкнулся.
Сначала Моза создавала институты, которые должны были научить Катар помнить себя. Теперь эти институты постепенно начинают объяснять новым поколениям, почему следует помнить Мозу.
Для политики памяти лучшей формы профессионального признания, пожалуй, не существует.
@inmemorych
Показываю Шейху Мозу из двух прошлых постов.
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,но я бы забрала все ее кафтаны и абайи.
@inmemorych
Для тех, кто в душе не знает, как она выглядит.
А выглядит она в свои 67 роскошно. Не знаю, кто с ней работает в плане стиля,
@inmemorych
Николай Павлович возвращается
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Взглянем на карту родины и постараемся не удивляться слишком громко. Пока общественность дискутирует о насущном, по стране тихо шагает, пожалуй, самый масштабный мемориальный тур последних лет. В главной роли — Николай II. Жанр — исторический конструктор. Собрать своего императора теперь можно практически в любом регионе.
23 августа 2026 года. Южно-Сахалинск. У кафедрального собора торжественно открывают памятник последнему царю. Через два дня — церемония в Кызыле, у Воскресенского собора. Казалось бы, ну памятник и памятник. Но нюанс, как обычно, кроется в деталях.
В Тыве Николай предстает в образе мудрого государственного деятеля. Монарх, который в 1914-м установил протекторат над Урянхайским краем. Империя, расширение границ, стратегический успех. Все выглядит вполне достойно.
А вот на Сахалине — сюрприз. Там Николай Александрович — это человек, который в 1905 году уступил Японии южную половину острова. Поставили монумент, а получилась загадка. Причем установили его неподалеку от площади Победы, где чтят память о 1945-м и возврате территории. Захотели, видимо, исторической символики, а получили памятник поражению на земле Победы. Ирония судьбы.
Конвейер памяти
Но самое интересное — это масштаб. 2026 год превратился в сериал «Николай II: Возвращение».
1 мая — бюст в Твери.
15 мая — Алапаевск (город, где, напомним, трагически оборвалась жизнь нескольких Романовых, но это уже совсем другая история).
19 мая — Томск.
Июль — Самара и Заречный.
23 августа — Южно-Сахалинск.
25-го — Кызыл.
27-го — Кемерово.
Это не похоже на централизованную государственную программу. Схема интереснее. Скорее, сетевое партнерство в духе патриотических инициатив. Бюсты создаются на средства меценатов (проект «Аллея Российской славы»). В Томском политехе откровенно пояснили: литье и доставку оплатили неравнодушные люди, а ВУЗ взял на себя «согласования и благоустройство 350 квадратов».
И везде фигурируют знакомые персоны. Телеведущий Борис Корчевников с каналом «Спас» — как идейный вдохновитель. Адвокат Павел Астахов — как организатор и куратор процесса. В Кемерово митрополия открыто называет Астахова идеологом. На Сахалине епархия благодарит Корчевникова и Астахова, чьими стараниями проект стал реальностью.
Собери своего Романова
Суть в том, что единого Николая II больше не существует. Его образ аккуратно разделили на составляющие и выдают регионам дозированно, под местные задачи.
Томску достался Николай-строитель (основатель местного Политеха). Тыве — Николай-стратег. Церкви — Николай-страстотерпец. Самаре — Николай-визитер (посетил город в 1904-м).
Биографию последнего императора тщательно фильтруют. Русско-японская война? Не припоминаем. Кровавое воскресенье? Спорный вопрос. Февральская революция и отречение? В этот момент обычно меняют тему.
Вместо цельной (и, прямо скажем, неоднозначной) исторической фигуры нам предлагают франшизу. Каждому региону — свой «правильный Николай». Своя символическая опора.
И Сахалин здесь — единственное место, где стройная система дала сбой. Местные коммунисты (КПРФ) спустя три дня после открытия предложили пересмотреть решение. Формулировка резкая: «Памятник поражению на земле Победы». И в этом есть зерно. Совместить образ монарха, при котором была утрачена часть острова, с контекстом Победы 1945-го — задача, мягко говоря, непростая.
Не хотелось бы далее комментировать. Но разве это про память? Это чистой воды политика. Которую следует делать чуть аккуратнее с точки зрения той же самой памяти.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
1/1
Пока вы молчите по поводу поста выше, пишу главный пост на сегодня. Но тревожникам лучше не читать. Тревожиться будете сильнее.
10 сентября 1956 года на Семипалатинском полигоне СССР проверял не атомную бомбу. Бомбу к тому времени уже умели взрывать. Проверяли последствия — что делать армии после того, как она взорвалась.
Самолет сбросил ядерный боеприпас мощностью около 38 килотонн. Через несколько десятков минут после взрыва в район вошла радиационная разведка, а затем 27 вертолетов Ми-4 высадили 272 десантника примерно в 650–1000 метрах от эпицентра. Задача была вполне практической: установить, насколько быстро после ядерного удара можно перебросить войска в образовавшийся разрыв обороны и не дать противнику восстановиться.
Семипалатинск-1956 интереснее воспринимать не как уменьшенную копию Тоцких учений 1954 года. В Тоцком СССР проверял возможность большой общевойсковой операции на ядерном поле боя. Через два года задача была уже иной — атомный удар рассматривался как один из инструментов наступления, после которого танки, авиация или десант должны были продолжить обычную войну.
Сегодня этот эпизод почти забыт. Причем забыт по-разному.
В российской военно-исторической литературе учения сохранились как профессиональная история. В ведомственной истории Семипалатинского полигона им даже посвящен отдельный раздел. В публичной памяти их, однако, почти полностью заслонило Тоцкое — более масштабное, более известное и связанное с именем Георгия Жукова.
На Западе история получила совсем другое продолжение. Советский опыт трудно представить как уникальное проявление безрассудства (как хотели подать и подавали) хотя бы потому, что Соединенные Штаты начали аналогичные эксперименты раньше. Впрочем, как обычно.
Уже в 1951 году американская армия проводила в Неваде учения Desert Rock. Военнослужащие наблюдали реальные атомные взрывы, затем подразделения отрабатывали действия в зоне поражения. В официальных документах среди целей назывались проверка доктрины, исследование воздействия атомного оружия на личный состав и технику и изучение психологической реакции солдат. В 1953 году только в одном из тактических маневров после взрыва Simon участвовало около 2450 военнослужащих.
Франция позднее проводила свои *essais tactiques* в Сахаре. Китай в 1976 году на Лобноре организовал масштабное войсковое учение 7601: после реального атомного взрыва танки, бронетранспортеры, артиллерия и другие подразделения двинулись через загрязненную территорию. В китайских воспоминаниях участников этот опыт до сих пор описывается преимущественно через категории мужества, службы и создания оборонной мощи страны. Китайская память — консолидированная память.
В первые десятилетия ядерной эпохи несколько государств пытались экспериментально ответить на один и тот же вопрос: может ли армия продолжать войну после применения атомного оружия. Но затем память разошлась.
@inmemorych
Ядерный десант без памяти: как учения 1956 года растворились между военной историей и историей жертв
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych
2/2
В США участники подобных испытаний со временем превратились из военнослужащих атомного поля боя в atomic veterans — особую категорию ветеранов радиационного риска, для которой существуют медицинское наблюдение и компенсационные механизмы. Там еще интересные свидетельства в срезе oral history — все это дело использовала в своих наблюдениях разведка. В Великобритании ветераны ядерных испытаний получили отдельную государственную медаль.
В Казахстане центральным персонажем памяти стал уже не солдат, а население вокруг Семипалатинского полигона. Здесь учения 1956 года растворились буквально в массивной истории — сорока годах испытаний, радиоактивных выпадениях, заболеваниях, закрытых медицинских данных и движении «Невада — Семипалатинск». Главные даты казахстанского мемориального календаря — первый советский ядерный взрыв 29 августа 1949 года и закрытие полигона 29 августа 1991-го.
В японской академической традиции Семипалатинск вообще рассматривается рядом с Хиросимой и Нагасаки. Исследователи собирают свидетельства жителей, изучают заболевания, психологические последствия и межпоколенческую память (трансгенерационную). И вот как раз здесь военная логика почти исчезает, поскольку ее место занимает история людей, переживших радиационное воздействие.
Самое любопытное происходит в академической среде. Семипалатинский полигон исследован чрезвычайно подробно — существуют большие работы по дозиметрии, онкологической заболеваемости, радиационной медицине, антропологии и коллективной памяти. Исторические когорты включают десятки тысяч жителей.
А вот судьба 272 десантников 10 сентября 1956 года изучена значительно хуже.
В популярных публикациях встречаются утверждения, что многие из них впоследствии умерли от онкологических заболеваний. Надежного отдельного когортного исследования этой группы, которое позволило бы подтвердить такие оценки, найти мне не удалось.
Семипалатинск-1956 как событие было вполне достойно собственного места в истории XX века: государство сознательно ввело военнослужащих на территорию только что произведенного ядерного взрыва, чтобы получить знание о будущей войне. Но самостоятельного места памяти у этого эпизода не появилось.
Для российской военной истории это огромный и важный опыт. Для Казахстана — небольшая часть большой ядерной травмы. Для США — знакомая страница собственной истории атомных ветеранов. Для Китая — сюжет о готовности армии действовать в ядерной войне. Для современной науки — периферия огромной истории радиационного воздействия на гражданское население.
Семипалатинский ядерный десант оказался не забытым событием — о нем писали сегодня тг-каналы. Он оказался событием, память о котором поделили между собой разные истории — и ни одна не вобрала его целиком.
@inmemorych